Анна Шнайдер – Почему ты молчала? (страница 12)
Грешные мысли порой мелькали, да. Особенно когда Полина что-нибудь ела при нём, облизывая свои прекрасные губы, — почти невозможно было удержаться от фантазий. Но Яков легко гасил их, да и всерьёз никогда не воспринимал: Полина замужем, он женат, они коллеги и друзья — и всё. Ни к чему усложнять.
Хотя, когда Яков увидел её мужа, здорово разочаровался. И каждый раз, когда Полина говорила о супруге, Нестеров изо всех сил сдерживался, чтобы не высказаться ясно и чётко: Поля, он тебя не заслуживает.
Ага, а ты-то сам её заслуживаешь, придурок?
Яков усмехнулся и покачал головой.
28
Теперь он понимал: чувства, находившиеся в зачаточном состоянии, подавленные силой воли, закрытые наглухо, раскрылись почти целиком той ночью. Он отпустил себя, позволил себе то, о чём втайне мечтал, и если поначалу в Якове ещё клокотало раздражение по отношению к жене, то потом оно полностью исчезло. И он был лишь с Полиной — мысли о жене его не тревожили.
Более того, благодаря Поле он тогда и принял решение развестись. Чёткое, понятное и логичное решение. Он осознал, что не нужен ему никакой второй шанс, не хочет он оставаться с женщиной, которая два года делала из него рогатого новогоднего оленя. И как только Яков это понял, ему резко стало легче, как будто он наконец перестал рваться на части.
А Ксеня взяла — и разорвала его вновь, сообщив о своей беременности. И угораздило же пообещать, что если ребёнок будет его, то он постарается сохранить семью! Какой бес на ухо нашептал этот бред? Надо было сказать, что дети детьми, но их с Ксеней пути разошлись, и уходить к Полине. А он…
Самая большая ошибка в его жизни. Ошибка, из-за которой он обрёк себя на безрадостное, бесцельное существование, отчаяние и уныние. Ошибка, которая превратила его из честного мужчины в мерзавца, чья крепкая семья существует лишь на бумаге.
Всё было плохо с самого начала. Оксана ворчала, что вновь придётся запустить учёбу, — хотя Яков сомневался, что её действительно волновала учёба, а не парень, с которым она встречалась, — капризничала и бесконечно обижалась на всё подряд. Нестеров понимал: это гормональное, тем более что беременность была тяжёлой, поэтому старался не отвечать на многочисленные подколки и игнорировать надутые губы, но как же всё раздражало!
Он даже испытал облегчение, когда Ксене почти сразу запретили заниматься сексом, — после Полины Якову было сложно даже просто ложиться с женой в одну постель, не говоря уже о большем. Абсурд — ведь, на самом деле, он Оксане изменил, а не Полине, — но вот такой выверт был у его подсознания. Никак оно не желало смиряться с тем, что Яков вернулся к жене, его постоянно тянуло к Поле.
Да, первый год был настоящим кошмаром, но потом, когда родился Пашка, стало легче. Не в плане общения с Ксеней, разумеется, — с ней катастрофа как началась, так и не заканчивалась, — просто тяга к Полине стала меньше. Скорее всего, потому что Якову банально было некогда думать о ней. Работа и двое детей отнимали у него всё время и все силы.
И первые четыре года было сносно. Терпимо. Но вот потом, когда Ксеня решила отдать Пашу в сад, а сама наконец закончить институт…
Да, Яков быстро сообразил, что у жены началось всё то же самое, что было пять лет назад. Она расцвела, повеселела, и особенно весёлой становилась после «встреч с однокурсниками», как Ксеня это называла.
Он тогда даже думал её разоблачить. Посмотреть переписку или проследить за женой, когда она поедет в институт или пойдёт куда-нибудь после занятий, — это было несложно.
Но неожиданно осознал…
Хотя почему неожиданно? Вполне ожидаемо, наверное.
Якову было всё равно, изменяет ему Ксеня или нет. Врёт она или говорит правду. При мысли о том, что она может врать, он чувствовал не боль и разочарование, а полнейшую пустоту, будто все его чувства кто-то высосал.
Поэтому он просто плюнул. Пусть делает что хочет.
Теперь это уже неважно.
29
Как так получилось, что его брак, основанный на глубоком чувстве к девушке, которую Яков полюбил, когда она была ещё совсем маленькой девочкой, превратился… вот в это? Будто они с Ксеней попали в кривое зеркало.
Если бы это было так! Но увы, никаких кривых зеркал и прочего волшебства — они сами, шаг за шагом, разрушали то, на чём изначально строился их совместный дом. И в последнее время Яков всё чаще задумывался, что пора бы с этим заканчивать. Что его тормозило? Да только то, что он понимал: сыновей после развода он будет видеть гораздо реже, и если старшего Ксеня удержать не сможет — парню скоро семнадцать, предпоследний класс пошёл, — то младшего — запросто.
Никаких иллюзий о характере Оксаны Яков больше не имел.
Тогда, восемь лет назад, жена пошла ва-банк, атаковала его со всех сторон, забросала аргументами, а ещё изо всех сил давила на жалость. Яков подозревал, что Ксеня не настолько страдала токсикозом и прочими прелестями беременности, как хотела показать. Впрочем, доказательств у него не было — лишь собственные ощущения, что его тогда от души оплели паутиной лжи и притворства. И подхалимства, конечно.
Хотя во время беременности Ксеня ещё не настолько подлизывалась — видимо, считала, что вполне достаточно её плохого самочувствия и вечных жалоб. Их и правда было достаточно: получив от врачей предупреждение не тревожить нервы супруги, Яков старался отмалчиваться по любому поводу. Пропадал на работе, сколько мог, а дома общался в основном с Ваней. С Ксеней — только по делу.
Раньше, до всего, он часто делился с женой тем, что происходило в офисе, — рассказывал забавные случаи, описывал коллег, показывал выстраданные обложки, делился успехами. Больше не тянуло. Да, наверное, в этом была уже и его вина — даже вроде как решив налаживать отношения с женой, Яков не стремился делать никаких шагов навстречу. Он просто не мог заставить себя откровенничать. Возможно, потому что помнил признание Ксени, что она никогда не верила в его верность. Эта фраза запомнилась ему навсегда и продолжала тлеть в его сердце, пачкая душу угольно-чёрным дымом обиды.
Угольков подбрасывали и родители — и его, и Ксенины, — которые с того самого дня, как обо всём узнали от расстроенного Вани, хором повторяли одно и то же: не горячись, прости её, бес попутал, у вас такая хорошая семья, двое детишек, отпусти, и живите дальше. Насели на него, как персонажи сказки про репку на упрямый овощ, и тянули, тянули, тянули… Пока не вытянули из Якова все жилы.
Он чувствовал себя ужасно, когда отказывался от Полины, но на этом ничего не закончилось. Дальше всё было только хуже, хоть и полегчало после рождения Пашки, но тут тоже с какой стороны посмотреть — Ксеня-то, избавившись от плохого самочувствия, решила взяться за Якова с удвоенной силой, и началось: вечерние семейные посиделки, попытка разговоров по душам, откровенное соблазнение. Жена очень виноватилась, вздыхала, пускала слёзы, обнимала, целовала, старалась быть самой идеальной — и Яков на какое-то время погрузился в идиллию семейной жизни. Ему тогда было даже немного стыдно из-за того, что всё это не доставляло ему никакой радости, хотелось сказать Ксене: «Прекрати! Не нужно!» — но он молчал, думая, что должно пройти время, что вот-вот, ещё немного, совсем чуть-чуть — и он оттает. Ну разве можно не оттаять, когда тебя со всех сторон облизывают, как вожделенный чупа-чупс?
Оказалось — можно.
Хотя внешне Яков ничего не показывал. Но не из-за Ксени — не хотел он обижать Ваню, который искренне переживал за родителей. Так и сказал Якову однажды:
— Пап, я же вижу, что ты маму не простил. Она вроде старается, а ты ни в какую. А ей из-за этого обидно.
Обидно, да. Ксеня пару раз начинала дуть губы, упрекала Якова в том, что он как манекен — улыбчивый, но холодный. Предлагала семейного психолога, гештальт-терапевта, ещё каких-то сомнительных специалистов вплоть до деревенской бабки-шептуньи — Якову кое-как удавалось избегать всех этих радостей. Обычно банальным путём: он таскал домой тортики, ублажал жену в постели, и на какое-то время Ксеня забывала обо всём.
Но постель не равно душевная близость, и последняя к ним так и не вернулась.
30
На работу после родительского собрания Яков не поехал, хотя изначально собирался, не желая сталкиваться с Ксеней дома. Впрочем, судя по тому, в какую сторону укатило её такси, — не домой она поехала. Ну и ладно.
Поставив машину на привычное место возле подъезда, Яков выбрался из салона и вновь закурил. В квартире он предпочитал не смолить, так что предастся порочной привычке впрок.
Он начал курить пару лет назад, когда, отправившись в заграничную командировку, связался с замужней курящей итальянкой. Эта знойная женщина, громкоголосая, черноволосая и смуглая, пахнущая сладкими духами пополам со смолистым ароматом дорогого табака, стала первой в череде его одноразовых любовниц. Хотя, возможно, не стоит называть «чередой» трёх женщин — но для Якова это было много.
Да, именно тогда, в чужой стране, глядя на чужую женщину, к которой не чувствовал ничего, кроме банальной похоти, как при просмотре порнофильма, Яков и начал курить. Наверное, где-то в глубине души он уже понимал, в какую пропасть давно и упорно катится его жизнь, но, что с этим делать, не знал. Вот и попёрло из него всякое дерьмо — и трахаться на стороне начал, и дымить, как паровоз.