Анна Шнайдер – Не проси прощения (страница 47)
– И я.
Они вновь помолчали, слушая тишину. Хотя Виктору показалось, что где-то рядом кто-то тихо всхлипнул, – но звук был настолько невнятным, что Горбовский решил: почудилось.
– Пойду я спать, Витя…
– Я тебя провожу, – сказал он зачем-то, откинул плед и встал с дивана.
89
Виктор
Ира не стала возражать, когда он вместе с ней отправился на кухню, чтобы выпить воды, а потом поднялся на второй этаж. Двигаясь к комнате, которую выделили его бывшей жене, Виктор искоса наблюдал за её тонкой фигурой в тёмной ночной рубашке чуть выше колена, на тонких бретельках и с голыми руками. Эти руки, белые и изящные, притягивали его взгляд едва ли не больше, чем ноги. Так и хотелось почувствовать их на своих плечах…
Тишина вокруг была вязкой и словно наполненной чем-то новым – тем, чего раньше в ней не было. Виктор, шагая следом за бывшей женой, пытался разобрать, в чём дело, но осознал, только когда Ира повернулась к нему лицом возле двери в свою комнату.
В предрассветной темноте отчего-то как-то по-шальному блеснули её глаза – невозможно близкие и родные, любимые и… понимающие. Значит, вот в чём дело… Она действительно поняла его. По-настоящему поняла. Впервые за двенадцать лет.
– Кажется, теперь ты сможешь написать свою книгу, – улыбнулся Виктор и только собирался сделать шаг назад, как Ира, наоборот, шагнула вперёд, вцепилась пальцами в ворот его рубашки и прошептала:
– Пойдём…
Он не до конца осознал, куда она его зовёт, – наверное, потому что не рассчитывал на подобное. Просто пошёл следом. Не мог не пойти. Ира же позвала, а Виктор пошёл бы за ней куда угодно, даже если бы она собралась прыгать с крыши.
Хотя, возможно, всё случившееся дальше и было для неё чем-то сродни прыжку с большой высоты… То ли приземлишься, как нужно и куда нужно, – если парашют раскроется вовремя, – то ли разобьёшься…
У Иры были очень нежные губы. Виктор помнил их именно такими – ласковыми и мягкими, не слишком решительными – она всегда позволяла ему проявлять инициативу. И сейчас было то же самое – то, что нравилось когда-то им обоим. То, чего им не хватало все последние годы существования друг без друга. То, что позволяло почувствовать себя живыми…
Тонкое и гибкое тело в его руках – знакомое и родное, и в то же время новое и неизвестное. За прошедшие годы оно всё-таки изменилось, пусть и несущественно – но Виктор подмечал каждое изменение и принимал его как собственное. Маленький шрам на груди, чуть более тонкая талия, сильнее выпирающие косточки на бёдрах и – неожиданно – шрам в форме полумесяца на левом колене.
– Откуда он?..
– Упала… Напоролась на гвоздь… Здесь, в этом доме, лет пять назад…
Точно так же, как он изучал её, Ира изучала его, проводя ладонями по каждому миллиметру тела. Ласково и почти невесомо проходилась пальцами по груди и животу, периодически спускаясь к паху, и каждый раз у Виктора перехватывало дыхание от остроты ощущений.
Восторг… Вот что он чувствовал, вновь обладая Ирой. Своей единственной женщиной. Все прочие были просто женщинами – отдельно от него. И только Ира – его.
Его продолжение.
Его совесть.
Его сердце.
И его любовь.
90
Виктор
Горбовский проснулся через несколько часов, когда в комнате ещё было темно. Проснулся, почувствовал всем телом Иру – она спала, спокойно и глубоко дыша, положив голову ему на грудь, – и очень не хотелось уходить от неё, однако было нужно. Нужно, потому что, если кто-то поймёт, что ночевал Виктор отнюдь не на диване в гостиной, возникнут лишние вопросы, которые будут смущать Иру. Горбовский прекрасно осознавал, что случившееся между ними – не разрешение на возобновление отношений. До этого – если оно вообще будет – ему ещё далеко.
Виктор тихо встал, оделся, постоянно косясь на Иру с опаской – боялся разбудить, – а потом вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Он был уверен, что Ира не обидится, поймёт, почему он так сделал, и даже поблагодарит. Выставлять на всеобщее обозрение их запутанные отношения – точно последнее, чего она желает.
Горбовский спустился вниз на первый этаж, глядя исключительно под ноги – чтобы не навернуться на лестнице, – и застыл от неожиданности, услышав ворчливый голос дочери:
– Я уж думала: ты у мамы до утра останешься…
Виктор поднял голову и обнаружил, что Марина сидит на диване, на котором он спал пару часов назад, и, закутавшись в плед, смотрит на него.
И не нашёл ничего лучше, чем пробормотать:
– Уже утро… Почти семь.
– Для первого января это ночь, – возразила Марина и огорошила Виктора ещё сильнее, признавшись: – Я слышала ваш с мамой разговор ночью. Была на кухне, возвращалась оттуда к себе, смотрю – мама идёт по лестнице… Я там вот стояла, – она махнула рукой на дверной проём. – Но вы меня не видели.
– Так мы же потом на кухню пошли, воду пили… – пробормотал Виктор, сам не понимая, зачем это говорит. Какая разница, в самом деле?
– Я под стол залезла, – абсолютно серьёзно откликнулась Марина, даже не улыбнувшись. Кстати, а ведь действительно в комнате уже гораздо светлее, чем когда он разговаривал с Ирой, – сейчас Виктор отлично мог разобрать черты лица собеседницы. А реакции жены скорее угадывал по общим очертаниям и по интонации голоса. – Не хотела вам мешать. Думала, что поговорю с тобой, когда ты вернёшься… Но ты, пап, подзадержался.
«Пап»…
Виктор настолько обалдел, услышав это слово из уст дочери, что даже не обратил внимания на добродушную иронию в её голосе.
– Да… – Горбовский подошёл ближе и тоже сел на диван. – Извини…
– Ничего. Я тут вздремнула даже. Но мне почти пора, скоро Улю кормить. – Марина вздохнула, а затем спросила, но без всякой злости или агрессии: – Почему?
Она не уточнила, что именно «почему», но Виктор понял и так. По сути, это было единственным, что они с Ирой так и не обсудили. Но бывшая жена, в отличие от Марины, и без обсуждений знала ответ на этот вопрос.
– Ришка… – выдохнул Виктор, ожидая, что дочь попросит не называть её так, но Марина промолчала. – Ты ведь ждёшь от меня каких-то слов в оправдание, верно? Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе всё, и таким образом, чтобы это показывало меня с хорошей стороны. Но… Ришка, я не могу сказать ничего подобного.
– Ты меня за дурочку-то не считай, пап, – хмыкнула дочь, но вновь без злости. – Скажи просто… что-нибудь. Мама хотела понять то, что касалось её, а я хочу понять то, что касается нас с Максом. Почему?
Ну, что ж… ладно. Он попробует.
Говорят, на Новый год случаются настоящие чудеса. Вот он и проверит…
– Потому что вы были неотделимы от мамы. А у Иры остановилось сердце, она, по сути, умерла у меня на руках. И любая моя инициатива в то время привела бы к резкой реакции у вас с Максом, а значит, к нервотрёпке у Иры. Я этого не хотел. Считал, что, если просто уйду, так будет лучше для неё. Наверное – и даже скорее всего, – я был не прав.
Марина молчала несколько секунд, только сопела негромко и как-то по-детски.
– Не знаю, – призналась в конце концов ворчливо. – Сложно сказать. Мы тогда… психовали, да. И, если бы ты стал преследовать нас с Максом… скорее всего, мы бы жаловались маме, и она бы нервничала, тут ты прав. С другой стороны, так мы хотя бы знали, что нужны тебе.
– Риш… Я и представить не мог, что вы решите, будто не нужны. Подумай… как так? Вы же мои дети, я люблю вас. Я считал, что вы просто обиделись, но потом остынете, решил дать вам время. Я не понимал, насколько глубока ваша обида. Это не делает мне чести, к сожалению. Я не осознавал, как сильно вас ранил. Может, и понял бы быстрее, и что-то начал предпринимать, будь у меня союзник. Но…
– Да, мы все были против тебя, – хмыкнула дочь. – Чувствовали себя оплёванными. Но потом, пап? Когда мы решили поменять отчество? Почему?.. Мы ведь ждали, поэтому, собственно, и решили… Не только для того, чтобы причинить тебе боль. Мы надеялись, что ты станешь нас отговаривать!
– А я вновь струсил, – покачал головой Виктор. – Знаешь, чего я безумно боялся? Что я приду, начну говорить – а вы просто меня пошлёте. Боялся увидеть ненависть в ваших глазах, услышать злые слова… Решил, что позволю вам что угодно, всё равно ведь поменяете, раз захотели. А потом постепенно… возобновлю отношения, уговорю переделать…
– И как? Получилось?
– Как видишь.
Марина молчала, по-прежнему шумно и рассерженно дыша. Виктор понимал, что ей тяжело, поэтому продолжил тихо и мягко:
– Когда я начал общаться с Максом через пару месяцев после истории с паспортами, надеялся, что смогу его растопить. Пусть медленно, но смогу. И только тогда по-настоящему понял, насколько глубокие корни пустила ваша обида… Понял и осознал – но было поздно. Макс не реагировал ни на что, и я чувствовал, что ты тем более не станешь.
– И ты смирился, да?
– Нет. Но что я мог сделать? Я испробовал на Максе всё, что приходило в голову. Старался участвовать в его жизни, интересовался тем же, что и он, специально, чтобы быть в состоянии поддерживать разговор. Перечислял деньги каждый месяц, чтобы вы знали, что я о вас не забываю и всегда на связи… Но ничего не помогало. Ты сама, Риш, скажи, глядя мне в глаза, – если бы я пришёл к тебе, допустим, пару лет назад, попросил прощения и сказал, что хочу вновь начать общаться – ты бы мне позволила?