Анна Шнайдер – Максималист (страница 45)

– Да нет… Минут пять…

– Может, надо было пересидеть эти пять минут где-нибудь? – съязвила я, надувшись ещё больше. – А потом уже орать?

– Может быть, Светик. Я знаю, что придурок и дебил… Цветочек возьмёшь?

– Возьму, – я шмыгнула носом и забрала у Макса герберу. – Раз уж принёс… А ты чаю хочешь?

– Хочу, – ответил он как-то неуверенно, и я сразу поняла, почему.

– Ага. Чаю и жрать. Да?

– Да, – кивнул Юрьевский, улыбнувшись. – Но я не буду тебя обременять.

– Ты не обременишь. Я всё равно уже еды себе наготовила. Пойдём, покормлю.

Он явно обрадовался. Эх, мужики… Лишь бы налопаться!

***

В дверях кухни мы с Максом как-то неудачно (или наоборот, удачно…) столкнулись плечами, и я ощутила, как меня будто бы кипятком с ног до головы окатило. Услышала тихий вздох Юрьевского – и задрожала…

Но виду не подала. Прошла на кухню, налила в вазу воды, поставила туда герберу… и задумалась.

– А почему он… один? – спросила как-то глупо и невпопад, но Макс понял. Сел на табуретку и ответил:

– Знаешь, наверное, это бред… Мне все и всегда говорили, что женщинам надо букеты дарить. А мне кажется, один цветок гораздо красивее букета. В букете они теряются. А один цветок – он как картина. Смотришь и изучаешь каждый лепесток.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

– Да ты философ, – я засмеялась, залезая в холодильник. – Протагор.

– Я скорее Кант. Это же у него была «вещь в себе»?

– У него.

– Вот. Это я. Вещь в себе.

– Ты хоть помнишь, что это? – фыркнула я, доставая кастрюлю с пловом. Макс помотал головой.

– Нет, конечно. Просто словосочетание помню. Красивое. А ты помнишь?

– Помню. Я в подростковом возрасте философией увлекалась. Знаю, странное увлечение для подростка, но я вообще была странной… Так вот. – Я поставила кастрюлю на стол, взяла сковородку и начала накладывать туда плов. – Мы – то есть люди – воспринимаем окружающее через призму собственных чувств. Но при этом не можем знать, каковы эти вещи, которые мы воспринимаем, сами для себя. Вот этот цветок – какой он сам для себя?

Макс задумался, поглядел на герберу.

– Знаешь… по-моему, это очень похоже на Протагора и его «человек есть мера всех вещей».

– Конечно, похоже. Все философы рассуждали об одном и том же, только разными словами. А иногда и слова те же использовали.

Я добавила в сковородку с пловом немного воды, чтобы не пригорал, и включила плиту. Потом поставила перед Максом тарелку, положила приборы, налила в стакан воды.

Он всё это время смотрел на меня, и я ощущала его взгляд всем телом. Хоть бы не уронить ничего…

– А ты?..

– Я уже поела и пока не хочу. Чуть попозже кефирчика выпью. Или ряженки… – протянула я мечтательно и улыбнулась.

– Как твоё… здоровье? – спросил Юрьевский, запнувшись. Я видела по его глазам, что он считает себя виноватым в том, что случилось. И отчасти, конечно, так и было.

Но он ведь не специально.

– Как видишь – выписали. Значит, уже лучше. – Я отвернулась к плите, открыла крышку сковородки и стала помешивать шипящий плов. – А ты тогда… сказал, что не можешь иметь детей.

– Сказал.

– А… почему?

Он говорил о своей болезни так спокойно и бесстрастно… И я вдруг осознала, что Макс всегда так делает: отключает чувства, если не может с ними справиться. Нечто вроде анестезии.

Очень хотелось плакать, так жалко его стало. И обернуться, и обнять, и поцеловать.

Но я не решилась. Зачем ему женщина, которая ждёт чужого ребёнка? Он ведь просто извиниться пришёл, не больше. И я Макса за это не осуждала.

Это было нормально, логично. Так на его месте поступил бы каждый мужчина.

Но в горле всё равно почему-то стояла горечь, будто я наглоталась дыма от сгоревшего костра…

– Что ты будешь делать… теперь? – спросил Макс, пока я накладывала ему в тарелку разогревшийся плов.

– Я Андрею звонила. Завтра встречаемся… Расскажу ему.

– Хочешь… вернуться? – сказал Макс осторожно, начиная есть плов.

– Нет, – я помотала головой. – Никаких возвращений. Но он должен знать, отец всё-таки.

– Да. – Юрьевский мрачно жевал. – Согласен. Должен.

Я села на табуретку рядом с Максом. Мы немного помолчали, а потом я вспомнила про Жульку.

– Слушай, а тебе домой не надо?

Он обиделся. Я сразу поняла – обиделся…

Положил приборы, начал вставать, и я испуганно затараторила:

– Да я в другом смысле! Ну что ты… как маленький! Я про Жульку! Ты же всегда торопился, чтобы выгулять её! А сейчас уже больше семи вечера…

Он опустился обратно на табуретку, расслабился и виновато посмотрел на меня.

– Я дурак, да?

– Да! – рявкнула я. – Полный идиот. Но…

Я чуть не сказала «но я тебя люблю». Сдержалась.

– Но зато честный и прямолинейный.

– Да уж, – фыркнул Макс, опять принимаясь за плов. – Даже не знаю, точно ли это достоинство.

– Для меня – да. А на всех остальных лично мне пофиг.

Он улыбнулся. Помолчал немного, явно увлекшись пловом. Я видела, что ему нравится, и сама растекалась по табуретке от удовольствия, глядя, как он ест.

Как бы я хотела смотреть на это каждый день…

– Я к Жульке сначала съездил, выгулял её, – ответил вдруг Макс. – А потом к тебе. Светик, я хотел узнать. Ты… насчёт увольнения… подумала?

– А-а-а, – я хихикнула. – Мишин тебя убить грозился, но ты выжил.

– Выжил, – кивнул Макс. – Но с трудом. Так ты…

– Не уволюсь. Если ты, конечно, не против.

– Я не против. Я ещё жить хочу.

– Что, – я прищурилась, – Сергей страшен в гневе?

– Угу. Аки бешеный хомячок. Не убьёт, но покусает. – Макс доел плов, положил приборы и отодвинул тарелку. – Честно говоря, не понимаю, почему он до сих пор со мной работает… Ему уже раза три такие предложения делали, которым я ничего противопоставить не могу. Ни по должности, ни по зарплате – нет таких ресурсов. А он со мной остался. Почему?

Я фыркнула.