Анна Сешт – Берег Живых. Выбор богов. Книга первая (страница 65)
Император, преклонивший колени у алтаря, пребывал в тишине своих мыслей, завершая собственную подготовку. Заслышав шаги Хэфера, он поднялся и обернулся. На миг его облик слился в сознании царевича с обликом Ваэссира, чья статуя возвышалась над алтарём. Дыхание Божества было так ощутимо, словно привычная реальность истончилась, хотя они ещё не провели воззвание.
Владыка не носил сейчас полных регалий, а из ритуальных украшений на нём были только несколько перстней и браслеты. Его волосы скрывал клафт – обычный, не сине-золотой, – но перехваченный диадемой с змеедемоном-защитником. Облачён он был в простую короткую схенти, как Императоры древности на старинных рельефах.
У алтаря лежал его хопеш с сине-золотой рукоятью – тот самый хопеш, что видел ещё последнюю войну с эльфами тридцать лет назад. Там же лежал и хопеш самого Хэфера и его собственные ритуальные украшения, которые отец привёз с собой.
Император кивнул, указал на циновки у алтаря, накрытые белым льном, и Хэфер бережно уложил Тэру у подножия статуи своего божественного предка. Каменный лик Ваэссира, пока не оживлённый воззванием, взирал милостиво; золотые глаза искрились в солнечном свете, льющемся сквозь окна под потолком.
По жесту отца царевич надел свои браслеты и перстни, потом, помешкав, – и диадему, от которой уже совсем отвык. Артефакты отозвались ему знакомым теплом, настроенные на ток его энергий, призванные усилить его жреческое искусство. Жезл с головой ша был далеко, остался на попечении Сехира вместе с другими их вещами, но сейчас Хэферу нужен был иной аспект Силы – тот, что принадлежал ему по праву от рождения. Золотая кровь Ваэссира. Из всей свиты жрецов Первого Эмхет, традиционно присутствовавших на Ритуалах Крови, в распоряжении Владыки сейчас был только он.
Хэфер не сомневался, что Император мог бы провести ритуал и без чьей-либо помощи, но был благодарен отцу за то, что тот дал ему приобщиться к этому таинству, быть с Тэрой у истоков её грядущей трансформации.
Отец посмотрел на него, и ритуальная тишина его сознания наполнилась пониманием. Всё стало легко и естественно, как дыхание: шелестящий серебристый звон систров в их руках, очищающий пространство и мысли, переплетение голосов в воззвании. Память отчётливо ожила в Хэфере – память о том, как отец сам обучал его когда-то, как они проводили ритуалы в святилище Ваэссира вместе. Каждый шаг, каждый жест были знакомы ему, и их мысли и намерения соединялись в едином гармоничном переплетении.
Вспыхнули жаровни, и дым благовоний потёк над алтарём, пересекая зримое пространство, восходя выше, сливаясь с животворным солнечным светом. Подношения пищи и питья были совершены как подобает – с соответствующими ритуальными формулами, древними, как Закон их земли.
Присутствие предка стало более ярким, чем даже свет ладьи Амна, более сладостным, чем аромат благовоний, от которых расслаивалось сознание. И впервые за долгое время Хэфер вдруг ощутил всем собой, что
Император подал знак, и Хэфер опустился на колени у изголовья ложа Тэры, охватил ладонями её голову, чувствуя, как Сила, бежавшая по его венам, вливается в неё.
Последующий этап ритуала был знаком ему лишь по скупым описаниям в свитках, не содержащих это знание целиком. Никогда царевич не был такому свидетелем. Но его сердце и его разум пребывали в совершенном спокойствии. Сейчас Хэфер был чем-то намного большим, чем он сам.
Секенэф запел иные заклинания, используя наречие более архаичное, чем в самих воззваниях. Слова ложились тайным узором, отражая то, что стояло за ними, выстраиваясь в совершенном порядке и идеальном ритме, менявшем саму ткань реальности. Формулы сопровождались жестами, походившими на те, что использовали целители, когда усиливали энергетические центры тела.
После Император взял с алтаря наполненную водой чашу, провёл над ней ладонью, и вода потемнела, став алой, как кровь, как волны Великой Реки в момент разлива, несущие плодородный ил.
Император поднял свой хопеш и, встретившись взглядом с Хэфером, кивнул, безмолвно сообщая: «
Хэфер не мог не верить. Он был частью Ваэссира, он был един с намерением своего отца.
Клинок, зачарованный кровью врагов, закалённый в горниле войны, рассёк руку Императора. Не алая, но сверкающая солнечным золотом – так ясно для их изменившегося жреческого зрения – кровь Владыки полилась в чашу. По молчаливому велению отца Хэфер повторил этот жест уже своим клинком. Боли не было. Солнечная кровь просто покинула плен его тела, сливаясь с паводковыми водами[15] в чаше. Его жизнь, его любовь, всё, что он хотел и рад был отдать.
И когда хопеш Императора был занесён над его жрицей – он не испугался, не усомнился ни на миг…
Многоликое присутствие Стража Порога заполнило собой всё. Не было страха – лишь осознание и предвкушение.
Воды Перерождения пели свою песнь о смене эпох, о тысяче тысяч жизней, составлявших мир на всех планах бытия. Эта песнь завораживала, звала, оживляла память о воплощениях былых и грядущих, составляя её существо в единое гармоничное целое. То, чем она была. То, что являла сейчас. То, чем могла стать, сообразно своему выбору. В танце эпох не было места сожалению – лишь вечность и бесконечность пути.
Вечность и бесконечность…
Она оставляла хрупкость своей формы, оставляла нити, позволявшие ей ткать узор событий вместе с другими живущими.
Что на небе, то и на земле, что на земле, то и на небе.
То, чем ей предстояло стать, будет ткать иные нити. А сейчас она возвращала свою часть власти над земными событиями Водам Перерождения…
Но мягкий сумрак Западного Берега не успел принять её, рассечённый животворным сиянием. Страж Порога, ждавший её, не препятствовал ей услышать иной Зов.
Она вспомнила, что значит иметь взор, и увидела ослепительный рассвет.
Она вспомнила, что значит иметь слух, и услышала клич сокола в сияющей чистоте полузабытых небес.
Рассвет принял непостижимую форму, которую сейчас она могла осознать и ощутить, – форму, которую не под силу было передать даже искуснейшим мастерам, кроме как символически. Если бы жизнь земли, жизнь народа, которому она принадлежала своей душой, могла бы вдруг обрести воплощение, – оно было бы таким.
Ослепительным рассветом, крылатым солнечным диском, поющими токами жизни.
Этот приказ был сильнее зова Вод Перерождения – или, напротив, един с ними? Всё, что составляло её суть, потянулось навстречу рассвету, раскрываясь с новой силой, в новом совершенном и гармоничном звучании.
Рассвет слил её с собой, даруя новое дыхание, новое биение сердца.
А потом она вспомнила, что значит иметь тело… и пришла боль.
Но боль означала жизнь.
Распахнув глаза, она увидела занесённый над ней клинок, и в следующий миг тот вонзился, казалось, в самое сердце её существа.
Собственный крик оглушал её, болезненный, как самый первый вздох. Сердце захлебнулось новым ритмом.
Расплавленное солнечное золото вливалось в её горло, вливалось в её жилы, воспламеняя кровь, заставляя бежать в ином ритме, переплавляя изнутри саму её плоть. На миг она
Крик, зов, речитатив заклинаний – всё смешалось, слилось в песнь новой жизни, выковывая заново её саму.
«Меня нет… Я больше не знаю себя… Или знала всегда?..»
Этот зов был мягче приказа, вернувшего её на Берег Живых, мягче воли, разрушившей её и воссоздавшей в новом качестве. Но её сердце пело, раскрываясь ему навстречу в узнавании.
– Хэфер… – выдохнула Тэра, обретая себя, и закрыла глаза, прячась от ослепительного сияния в хрупкой темноте век.
Её новый рассвет был ей пока не по силам. Ко многому предстояло привыкнуть.
Но Хэфер был с ней, а значит, она сможет всё.
Впервые за долгое время сны принесли не тревогу, не тягучий тёмный страх ожидания, но
В этой действительности не было ни света, ни тепла – только тяжёлое смутное ожидание.
Перкау медлил открыть глаза, прислушивался, пытаясь понять, был ли кто-то рядом с ним. В последние дни сюда не приходил никто, кроме стражей и целительницы, а точнее, жрицы-дознавательницы из свиты Великого Управителя – Итари Таэху. Она говорила спокойно и ласково, а её руки дарили облегчение, но он не обманывался насчёт её целей.
Жрец Ануи, так умело коснувшийся его отчаяния, пытавшийся обменять сведения о его родном храме на тайну, которую хранил Перкау, больше не возвращался. Бальзамировщик так и не узнал о судьбе своей общины, но успокаивал себя тем, что уже сделал для них всё, что мог. Поддаться отчаянию настолько, чтобы предать Хэфера и Тэру, было нельзя…
С этой мыслью он вспомнил вдруг, что ему снилась Тэра – живая и счастливая. Именно Тэра принесла с собой тепло и свет, которые его разбудили. Перкау закрывал своё сознание, чтобы его ученица не почувствовала то, что ему пришлось испытать. Но каким-то образом он сам ощутил её… или же просто выдавал желаемое за действительное. Ещё недавно мысли о Тэре были сопряжены со страхом, скручивающим внутренности в тугой комок. И вдруг – тепло… Среди своих тревог Перкау словно потерял способность мыслить трезво. Но бальзамировщику и правда необходимо было верить, что у его маленькой жрицы всё хорошо, и он был благодарен Богам за этот сон, за добрый знак. В конце концов, Тэру защищали сам Ануи и царевич Эмхет.