Анна Сешт – Берег Живых. Буря на горизонте (страница 90)

– Можешь отправляться в храм хоть завтра. Я, разумеется, приказал не допускать к нему никого, кроме тех, кого Минкерру лично выделил для охраны. Но о тебе я отдам необходимые распоряжения.

– Держать этого рэмеи в столичном храме, возможно, не лучшая идея…

– Знаю, – взгляд Секенэфа стал отстранённым, как случалось иногда, когда он был вовлечён в происходящее слишком… личностно. Его голос звучал нарочито сухо. – Недовольство крепнет, в том числе и в среде жрецов. Кто бы ни пустил слух изначально, он знал, что делает. Даже мои официальные указы, объявленные по городам, опровергающие наветы, не рассеяли тени до конца. То, что я не объявил траур по царевичу, многих наводит на самые абсурдные мысли.

– Заставить гиен перестать брехать недостаточно, – согласился Хатепер. – Мы не можем оставить всё как есть. Рано или поздно кто-то захочет устроить самосуд – вторгнуться в тот храм, осквернить некрополь… да мало ли что ещё. История прескверная и бросает тень на всех бальзамировщиков, а народ их и без того побаивается. К тому же никто не понимает толком, что произошло и кого винить. Эльфов? Лебайцев? Жрецов?

– Народ будет ждать показательного суда. Но ни я, ни Минкерру сейчас не готовы к такому шагу, – мрачно проговорил Император. – Перкау – последний, кто видел моего сына… или то, что от него осталось. Он – единственный, кто может помочь нам в поисках.

Сердце Хатепера дрогнуло. Нет, Перкау был не единственным. Впрочем, напоминать Секенэфу о предавшем его сына телохранителе сейчас было неуместно. Сначала Великий Управитель хотел встретиться с тем, кто, возможно, и правда был последним, видевшим Хэфера живым.

Перкау лишили титула посвящённого жреца, пусть пока и не во всеуслышание, – он понимал это. Ритуальные украшения ему, разумеется, не вернули. Но он был благодарен, что ему не запретили возносить молитвы и очищать своё тело так, как было положено по его сану. Не иначе как Первый из бальзамировщиков распорядился не лишать его этого права.

Иногда бальзамировщик задавался вопросом, почему его не казнили до сих пор, ради какой цели всё ещё сохраняли и жизнь его, и честь. Он ожидал, что его отлучат от культа прилюдно и подвергнут долгой, страшной смерти. Но дни шли, а его не подвергали пыткам и не выносили приговора.

В молитвах Ануи он находил успокоение. Его вера в себя пошатнулась, но вера в Стража Порога была непоколебима. Он посвятил свою жизнь служению Хранителю Вод Перерождения и не отказывался от него, даже когда мысли его становились мрачнее теней некрополя. Всё это время он просил Ануи уберечь Тэру и Хэфера, всё это время молился о том, чтобы они благополучно добрались до Владыки. Молился он и о своей общине, чтобы Страж Порога смягчил сердце Императора и не дал ему разрушить храм и казнить оставшихся там жрецов. Странно, но Владыка и Первый из бальзамировщиков удовлетворились отчётом солдат, пытавших Перкау ещё там, на месте. Или же Лират и остальных уже нашли в некрополе, но жрецу просто об этом не сообщили? А что, если Лират и другие нарушили его приказ и вышли навстречу новым хозяевам храма сами, чтобы отстоять право общины, чтобы осведомиться о его, Перкау, судьбе?.. Нет, об этом он думать не хотел вовсе… а спрашивать о судьбе своего храма не смел.

Внутренне бальзамировщик продолжал чувствовать поддержку Стража Порога, и это позволяло ему даже в минуты слабости и страха думать, что он всё же не преступал Закона. Эта поддержка и помогала ему встречать каждый новый день. Одиночество Перкау не пугало – жрецы были привычны к уединению, тем более служители Ануи. Он знал, что обречён, и внутренне был готов к любому исходу. Пугали разве что собственное неведение, да выводы, к которым он приходил после встречи с Верховным Жрецом и с Владыкой. Сиятельный Император больше не призывал его, но к Минкерру его отводили ещё дважды за это время. К сожалению или к счастью, но больше Перкау не о чем было сообщить и нечего было сказать в защиту свою или своих близких. Лишь две тайны – не его тайны – остались с ним: о чувствах, связывавших его ученицу и наследника, и о посвящении в пустыне. Говорить об этом Перкау не мог, потому что должен был защищать Хэфера. Где-то ведь продолжали жить те, кто желал Хэферу смерти – те, кто, если верить пророчествам, стояли совсем близко. И если Сатех дал царевичу Силу покарать врагов его трона, не мог Перкау открыть им уязвимые места наследника, не мог невольно предупредить о новом оружии в руках сына Императора. Враг едва ли ожидал, какой мощи удар может обрушиться на него. Когда бальзамировщик думал о том, что справедливость всё же восторжествует, ему становилось легче.

Сегодня один из охранявших его посвящённых воинов пришёл раньше, чем Перкау привык. Время трапезы ещё не наступило.

– Тебя ждут, – бесстрастно сообщил он, не используя ни титула, ни имени, и, подумав, добавил: – Будь как можно более почтителен.

После встречи с самим Владыкой Перкау уже сложно было чем-либо испугать, но он всё же удивился.

– Могу ли я узнать, перед кем мне предстоит предстать? – спросил жрец, выходя в коридор.

Здесь царил ставший уже привычным ему мягкий полумрак, подсвеченный только золотистыми огнями редких напольных светильников. Стражи сковали ему руки. Бальзамировщик не сопротивлялся, но на ответ надеялся, чтобы понимать, к чему готовиться.

– Тебя желает видеть господин Великий Управитель, – произнёс второй страж, слегка подтолкнув Перкау вперёд.

Великий Управитель Таур-Дуат… Кто в Империи не слышал о нём, даже в самых дальних уголках? Господину старшему царевичу Хатеперу Эмхет государство было обязано долгим миром. На защиту трона он положил всю свою жизнь. Милосердная длань Владыки, его соколиный взор, прозревавший даже за границы Империи, казначей Богов[36], хранитель секретов, верховный судья после самого Владыки… Сложно было представить рэмеи, наделённого большей властью на этой земле – кроме, разве что, самой царицы, матери народа. Над ними обоими стоял лишь тот, кто воплощал в себе Силу божественного Ваэссира, да сами Боги. Великий Управитель и царица были столпами трона Владыки Таур-Дуат, стоя ближе всех к Императору.

Столпами трона… Ближе всех… От постигшей его мысли Перкау внутренне похолодел, и не потому, что боялся, что Владыка послал своего высочайшего чиновника вынести приговор за преступление против рода Эмхет.

Господин Хатепер Эмхет приходился сиятельному Императору родным братом. Старший царевич имел почти столько же прав на трон, сколько и сыновья Владыки, и в случае смерти наследника…

Картина в разуме Перкау сложилась воедино, и он споткнулся, едва не упав. Вот в чём был смысл предупреждений Ануи! Противостоять такому врагу Хэферу и правда не под силу, возможно, даже теперь. И тем более это не под силу какому-то бальзамировщику из полузабытого приграничного храма… Собственная судьба была Перкау понятна и до этой встречи. Надежда на милосердие Владыки угасла, не успев толком вспыхнуть. Великий Управитель с лёгкостью похоронит Перкау и весь его храм, а возможно, и часть культа Ануи, если придётся. Но что бы ни сделали с ним самим, жрец должен дать Хэферу хоть какой-то шанс в этом противостоянии, жизнью своей защитить то, что знал.

«Боги, только дайте сил моему разуму не расколоться раньше времени, дайте сил моей плоти не выдать меня, – с отчаянием подумал жрец, – и тогда, клянусь, тайна посвящения Хэфера Эмхет будет похоронена вместе со мной…»

Встречи с Минкерру обычно проходили в личном кабинете Верховного Жреца. Теперь же стражи привели Перкау в незнакомую ему приёмную. Впрочем, рассмотреть обстановку он не успел, так как сразу же склонился в глубоком поклоне, как и подобало по этикету, и встал на одно колено, опустив взгляд в пол, благо руки были скованы спереди, что позволяло сохранять равновесие. Бальзамировщик был уверен, что его лицо выглядело безмятежным, что ничем он не выдал свою страшную догадку. Но сердце его билось так неистово, что ему невольно казалось, будто этот стук эхом отдавался по всему залу.

Должно быть, Великий Управитель подал какой-то знак, потому что один из стражей коснулся плеча Перкау древком копья и произнёс:

– Тебе позволено поднять взгляд и говорить с господином старшим царевичем.

Бальзамировщик медленно поднял голову. В десятке шагов от него в кресле сидел один из самых могущественных рэмеи в Империи. Он был облачён в тёмно-синюю драпированную тунику из прекрасного тонкого льна, прихваченную широким сине-золотым поясом, богато украшенным вязью защитных иероглифов. На его плечах лежало тяжёлое многорядное ожерелье из лазурита, а высокий лоб украшала диадема с коброй-змеедемоном. Лицом он удивительно походил на Владыку, разве что в целом его красивые благородные черты были чуть мягче, а телосложение – чуть тяжелее, грузнее. Взгляд его, острый, проницательный, мгновенно захватывал того, кто смотрел ему в глаза. Перкау чувствовал, что его изучают, оценивают. Великий Управитель не пропускал сквозь себя Силу божественного Ваэссира так, как Император, но скольких рэмеи, людей, эльфов он видел! Сколько потаённых мыслей научился читать за все годы своей службы Империи, даже не прибегая к Дару своей золотой крови?