Анна Сешт – Берег Живых. Буря на горизонте (страница 92)

Дипломат тихо рассмеялся.

– Для простого провинциального жреца, которым ты пытаешься казаться, ты чрезвычайно образован и слишком хорошо разбираешься в тайном устройстве мира. И я узнаю́ эту философию, да… узнаю́ даже слишком хорошо. Но ты ведь знаешь, почему был официально запрещён культ, эту философию проповедовавший? – во взгляде старшего царевича не осталось и толики весёлости, хотя ещё пару мгновений назад казалось, что он искренне наслаждается разговором о высоких материях. – Они потеряли контроль. Стали опасны и для себя, и для других. Первородный Огонь не знает других Владык, кроме Того, Кто воплощает его. Никому более не под силу укротить это пламя, носить его в себе. Жрецы оказались неспособны подчинить Силу даже внутри себя, в своём сердце и своём разуме. Они впадали в безумие, сеяли смуту. А в ходе последнего тёмного периода нашей истории… они и вовсе поддержали врагов Империи.

На это Перкау нечего было сказать. Несколько веков назад Таур-Дуат действительно переживала нелёгкие времена. Власть Императоров ослабела, и народ больше полагался на управителей сепатов, чем на династию Эмхет. Тогда же случилось несколько войн. Народ рэмеи не любил вспоминать периоды, когда проигрывал – неважно, врагу или обстоятельствам, – и в памяти большинства сведения о произошедшем были довольно скудными. Перкау не был исключением. Для жреца из провинции он имел весьма неплохое образование, но куда ему было до вельмож, тем более – до членов семьи Императора?

– Разумеется, знания культа не были похоронены навсегда. И кому-то совсем недавно было угодно открыть их… Как причудливо сплетается узор истории, – дипломат покачал головой.

Перкау опустил взгляд. Они подобрались слишком близко к опасной границе. Дальше ступать следовало чрезвычайно осторожно.

– Что ж, как ни приятно мне поговорить со жрецом удивительных и редких талантов, моё время не принадлежит мне, – проговорил дипломат и повернулся к Минкерру. – Я навещу вас завтра. Всё это чрезвычайно… любопытно.

Агатовые глаза Первого из бальзамировщиков распахнулись, и взгляд устремился на Перкау… сквозь него.

– Мы будем ждать, господин, – прошелестел Верховный Жрец.

Перкау надеялся, что Минкерру оставит его для разговора, объяснит хоть что-то, но вернувшиеся стражи увели его. Ему оставалось только ждать, терзаясь мыслями, не сообщил ли он ничего лишнего, и обдумывая, как повести разговор в следующий раз. Хотя… бальзамировщик, разумеется, понимал, что ведёт разговор совсем не он, а высокопоставленный собеседник, искушённый в политике и искусстве речей.

На следующий день стражи провели Перкау в тот же зал и удалились сразу же, да и Минкерру на этот раз был один. Очевидно, Великий Управитель заранее изъявил желание, чтобы разговор проходил при как можно меньшем числе участников, и дополнительные разъяснения не требовались.

Их разговор начался издалека – о жреческих культах, о традициях культа Ануи, и лишь потом вернулся к Сатеху. Перкау, как ни напрягал своё внутреннее чутьё, не чувствовал себя в ловушке, так искусно вились нити беседы, но притом не мог избавиться от ощущения, что его направляют, мягко подводят к тем поворотам дискуссии, которые гость оценивал как необходимые.

– А всё же, отчего ты не прошёл дальше по пути Силы, которая даруется немногим? Не погрузился глубже в знания столь… закрытые, – Великий Управитель не сказал «запретные», но слово это угадывалось отчётливо. – Не думаю, что причиной был страх. Ты прошёл посвящение, выжил и сохранил разум. Безумие едва ли коснётся тебя, раз уж не охватило ещё тогда – здесь железная дисциплина бальзамировщика служит тебе прекрасным подспорьем.

– Мне… сложно объяснить, господин, – Перкау старался говорить прямо, но под испытующим взглядом старшего царевича чувствовал себя нагим, лишённым какой бы то ни было защиты. – Да простишь ты мне это сравнение, господин, ибо я, разумеется, недостоин встать рядом с тобой даже на словах, в одном изречении… Но, возможно, как посвящённый жрец Ваэссира ты поймёшь меня. Таково было то, что мы называем жреческим призванием – я возжелал вернуться. Посвящение расширило мои горизонты, раскрыло пределы моей Силы, о которых я и не ведал. Вверенный мне храм стоит на границе с пустыней, и я не опасаюсь её тайн. Но во мне несравнимо больше от бальзамировщика, чем от колдуна. И от воина во мне не больше, чем заложено в моей рэмейской природе.

– Ты говоришь, что посвящение многое дало тебе.

– Безусловно, господин мой. Владыка Каэмит расширяет пределы восприятия, возносит над прежними горизонтами, хоть опыт познания и… болезнен. Но жрецам ли бояться Знания? Мне сложно представить мир, в котором и вовсе не будет места проявлению этих энергий. Я бы сказал, что соприкосновение с этими тайнами необходимо каждому в той или иной степени.

Дипломат окинул его долгим взглядом и неспешно кивнул.

– Я услышал тебя. Что ж, к добру или к худу вернулось в народ это знание, покажет история. Но дело в том, что история имеет свойство повторяться. И потому я не склонен ожидать блага от тех, от кого отказался один из моих предков, – по причинам более чем весомым и разумным.

Обвинение не было высказано открыто, но Перкау и без того понимал, что Боги неспроста предупреждали его, неспроста велели всё это время скрывать Хэфера. Оправдываться бальзамировщику было не в чем – ни за преступления, совершённые последователями культа Сатеха, ни за смутные тени истории. То, к чему апеллировал Великий Управитель, превосходило его знания, восходило к борьбе Сил и идеологий, в которой он понимал меньше, чем хотел бы… В молчании жрец ждал.

– Я желаю услышать о твоём знакомстве с наследником трона, – проговорил наконец старший царевич, и взгляд его смягчился. – Неважно, что ты рассказывал кому прежде. Мне поведай с самого начала, не упуская ни единой детали.

Перкау казалось, что сложнее, чем держать ответ перед самим Владыкой, быть ничего не может. Но теперь, когда он стоял перед тайным врагом царевича, знавшим слишком много, он понимал, что это было ничуть не легче. Они обсуждали детали, возвращались к каким-то кажущимся несущественными мелочам. Жрец словно шёл в полной темноте по переходам незнакомого храма, не зная, чего именно от него ожидают. Он старался говорить правду – ту, что, по его мнению, не навредила бы Хэферу, – поскольку знал, что если Великий Управитель учует его ложь, то сам он ненароком выдаст себя. Притом он знал, что должен был скрывать, и тревога сковывала его каждый раз, когда в ходе разговора они подходили слишком близко к запретному. Это наверняка не укрылось от старшего царевича, а истолковать волнение пленника он мог по-своему.

На следующий день высокопоставленный гость снова вернулся, и снова задавал вопросы – о Хэфере, больше не касаясь культа Сатеха. Не раз и не два проскальзывал в беседе вопрос, что знал Перкау о возможном местоположении наследника, но жрец действительно знал об этом не больше, чем сказал: Хэфер Эмхет стремился добраться до Императора во что бы то ни стало.

Зашла речь и о Павахе, посещавшем храм. Старший царевич даже поблагодарил Перкау за предусмотрительность. Неизвестно, чем всё обернулось бы, узнай Павах, что Хэфер жив, и что держат его именно в этом храме, под защитой всего нескольких бальзамировщиков.

– Как ты догадался, что он предатель? – спросил Великий Управитель. – Он ведь прибыл с печатью Владыки, в сопровождении имперских солдат.

Из каких соображений Владыка послал в храм именно Паваха, Перкау не знал, а спрашивать было неуместно. Он удовлетворился лишь краткой оговоркой дипломата о том, что вина Паваха в итоге была раскрыта и доказана.

– Мне не пришлось гадать, мой господин, – ответил бальзамировщик. – Царевич сам сказал мне, что единственный, кто был ему верен, погиб рядом с ним. Тело этого верного мы на тот момент уже готовили к погребению. Стало быть, второй телохранитель – тот, что вернулся, – и был предателем. После господин мой Хэфер Эмхет подтвердил это, и вместе мы составили послание… предупреждение для Владыки.

Перкау говорил осторожно, ведь в послании содержалось предупреждение о близости врага. Он не сомневался, что Великий Управитель был прекрасно осведомлён о содержании, да только никак не отреагировал на эти слова.

– Стало быть, по возвращении в столицу царевич желал выдвинуть обвинения? – спросил старший царевич.

– Наследник хотел предупредить отца, Владыку нашего, да будет он вечно жив, здоров и благополучен.

– Тебе известно, о чём именно? Или о ком? – уточнил дипломат мягко, но под его взглядом Перкау почувствовал себя так, точно на него было наставлено копьё.

Правду. Он должен был сказать правду… и притом – не выдать…

– Мой господин Хэфер Эмхет не знал, кто именно был его врагом, – ответил бальзамировщик.

«Но Боги не зря предупреждали нас, что ему нельзя было возвращаться без могучего союзника за спиной…»

– А знаешь ли ты, что произошло с Павахом из рода Мерха после нападения на царевича?

– Мне говорили, что его пытали.

Он вспомнил, что Минкерру тоже говорил о Павахе, когда упомянул о Проклятии Ваэссира, постигшем бывшего телохранителя, о связующей нити, протянувшейся между ним и царевичем – о нити, которая удерживала Хэфера на Берегу Живых, как и Сила Тэры.