Анна Семироль – Азиль (страница 33)

«Акеми сейчас куда труднее, – думает Жиль, перешагивая через трещины на рассохшейся земле. – Она домашняя, на улице жить не умеет. Наверняка она работы лишилась. Её сейчас любой может обидеть. Надо найти её и помогать».

А как найти человека, который не хочет быть найденным, Жиль понятия не имеет. Вряд ли она пойдёт в порт – там её быстро обнаружат и арестуют. Тем более что Акеми – одна из двух женщин, которые выходили в море за последние несколько лет. Нет, в порт она не сунется. А куда ей ещё деваться? Вряд ли соседи будут её прятать, им всем дороги их жизни.

– Д-думай, бака, – бурчит мальчишка, на ходу дёргая длинные пряди чёлки. – Куда б-бы я сам п-пошёл?

Он задирает голову, разглядывает окна жилых высоток, скользит взглядом по серым коробкам складов, по фабричному бетонному забору. Пожимает острыми плечами:

– К отцу Ланглу, н-наверное… Да! К н-нему!

Просияв, Жиль резко поворачивается на пятках и со всех ног несётся к ближайшей остановке гиробуса. Полчаса спустя он уже на пропускном пункте, подставляет шею под сканер.

– Ты б помылся, что ли, – смеётся охранник. – Код доступа читается с трудом, грязнуля!

– Шутка у-устарела, – огрызается мальчишка. – Я м-мылся пару д-дней как. В-вот так вот!

Он проскакивает через турникет, минует короткий коридор в толстенной стене, опоясывающей Второй круг, ещё раз предъявляет Код у выхода из коридора – и вот он уже совсем в другом мире. В мире, где есть растения, где можно дышать без фильтра и где работу оплачивают так, что мальчишке-бродяге об этом можно только мечтать. В мире, который Жилю пришлось покинуть два года назад.

Быстрым шагом он пересекает дорогу, с опаской косясь на приближающегося велорикшу, перебегает широкий мост через Орб и выходит на мощёную дорожку, ведущую напрямую к Собору. Дорожка вьётся среди клумб с лекарственными травами, и Жиль сбавляет шаг, жадно втягивая ноздрями ароматы, витающие в воздухе. Когда-то он знал все эти растения наперечёт. Но кому нужны эти знания по ту сторону стены, там, где растёт только лишайник и низкорослая колючка, которая, кажется, рождается уже сухой и серой?

Клумбы заканчиваются, сменяясь газоном, сплошь усеянным цветущим медоносным клевером. Жиль видит пчёл, перелетающих с цветка на цветок, улыбается и машет им рукой, как старым знакомым. «Они похожи на нас, живущих в Третьем круге: работаем с утра до вечера, создаём что-то, запасаем…» – думает мальчишка.

Ещё один перекрёсток – и он уже скачет вверх по ступеням Собора. У входа оборачивается: точно ли пуста стоянка для рикш и электромобилей перед храмом, нет ли у отца Ланглу поздних гостей? Убедившись, что на стоянке никого нет, Жиль приоткрывает тяжёлую дверь и проскальзывает внутрь. В притворе задерживается, прислушиваясь к доносящимся из наоса приглушённым голосам, и несмело заглядывает в большой зал. Четверо служек-студентов лениво моют пол. Жиль никого из них не знает, поэтому мнётся, не решаясь окликнуть. Наконец один из них замечает мальчишку:

– Эй! Тебе чего?

– Мне отца Л-ланглу. Я п-посыльный, – заикаясь сильнее обычного, выдавливает Жиль.

Вопрошающий меряет мальчишку презрительным взглядом, выпячивает пухлую нижнюю губу и отворачивается. За него отвечает другой:

– А он просил не беспокоить. У него как богатенькая прихожанка оприпадилась на проповеди, так он сам не свой.

– Чт-то?!

– Мамзелька в обморок завалилась, – не оборачиваясь, уточняет губастый. – Так что неси своё послание обратно.

Жиль выбегает из Собора, забыв даже почтительно перекреститься на выходе. Сердце гремит так, что, кажется, сейчас пробьёт тонкие рёбра и выпрыгнет из груди. Мальчишка огибает Собор с жилой стороны, ловко карабкается по одному ему известной лестнице, скрытой космами плюща, и ныряет в маленькое оконце на втором этаже. Оно всегда открыто – об этом помнят и заботятся. Гремя разбитыми ботинками по пустым коридорам, Жиль несётся к келье отца Ланглу, стучит по двери кулаком:

– Учитель! Учитель! Это Жиль!

Дверь заперта, изнутри ни звука. Мальчишка переводит дыхание, выжидает несколько минут – и спешит спуститься по винтовой лестнице в одной из дальних башен Собора. Ею обычно никто не пользуется, поэтому вероятность встретить служителей очень мала. Здесь главное – не подвернуть ногу на расшатанных камнях ступенек и не споткнуться в темноте о плети плюща на полу. Память услужливо подсказывает, сколько оконец вдоль лестницы осталось до низа, где прячется коварная ступенька и в какую дверь надо как следует ударить плечом, чтобы выйти.

Мальчишка кубарем вываливается в один из внутренних двориков Собора – прямоугольное замкнутое пространство десять на пятнадцать шагов, усыпанное мелким светлым гравием. Сюда не долетает ни звука, здесь царит покой, пустота серых от сырости и времени каменных стен и полумрак. Гнетущее место, но нет его лучше, чтобы побыть наедине с собой и Богом внутри себя. И Жиль не ошибся, рассчитывая найти отца Ланглу здесь.

– Учитель!

Эхо мечется в колодце стен, словно живое. Сидящий в позе для медитации посреди каменистой площадки мужчина оборачивается. Видит Жиля – и поникает головой. Молча ждёт, пока мальчишка подойдёт сам.

Жиль сразу выпаливает:

– Н-нужна п-помощь! – и только после этого внимательно вглядывается в лицо отца Ланглу.

Глубокие морщины избороздили лоб, углы рта опущены, глаза, обычно живые и ясные, как пеленой подёрнуло. И спина – всегда такая мощная и прямая – сгорблена, словно на широкие плечи священника давит что-то незримое и тяжёлое. Никогда прежде Жиль не видел отца Ланглу таким. А это значит только одно. Что-то жуткое.

– Чт-то случилось? – севшим голосом спрашивает мальчишка.

– Чем тебе помочь, сынок?

Жиль так отчаянно мотает головой, что чёлка бьёт по глазам. Испуг, овладевший им после общения со служками, усиливается, перерастая в панику. Он давится словами, пытаясь сказать, морщится.

– Дыши. – Голос Ксавье Ланглу спокоен, как щелчки метронома. – Вспомни, чему я учил. Вдох. Выдох.

С трудом восстановив дыхание, Жиль выдавливает:

– Эт-то с-ссс… н-ней?

– Да.

Жиль становится на колени, размазывает по лицу слёзы. Пальцы сжимаются в кулаки, собирая полные горсти мелкого камня.

– Т-ты-ыыы обе…щал!!! Т-ты…

– Жиль. Дыши.

– Гд-де она?

– В госпитале Второго круга. Она жива, ей вовремя помогли.

– А ребёнок? Ч-что с-ссс…

Священник молча качает головой.

– Я ж-же ушёл ради… т-того… Чт-тобы вы были… Я в-верил, ч-то с т-тобой… безопасно… – Жиль запрокидывает лицо к небу, глядящему на них сквозь пыльный Купол, и воет: – Бо-о-ог! Чт-то она т-тебе сдела-лаааа?! За что-ооо?! Т-тыыы…

Слова мечутся в каменном мешке, множатся эхом и падают обратно, бессильные, тяжёлые. Чтобы услышать их, надо склониться ближе к земле; но Бог так высоко, и Жиль только напрасно тратит силы. Потому Ксавье Ланглу и молчит, когда душа его исходит криком – страшным в этом немом отчаянии.

Поздней ночью Жиль Боннэ добирается до порта. Прихрамывая, спускается к пляжу, снимает разбитые ботинки и бредёт босиком вдоль линии прибоя – к старой перевёрнутой лодке, что служит его летним убежищем. Шелестят волны, набегая на берег, оставляют в полосе прибоя свои сокровища: обрывки водорослей, ракушки. Жиль осторожно переступает через крупную мёртвую медузу: а вдруг ядовитая? Прошлым летом он неосмотрительно пнул одну такую и получил сильнейший ожог – до волдырей на коже. Из-под ног мальчишки разбегаются мелкие крабы. Если бы Жиль не был таким измотанным и подавленным, он наловил бы их и сварил в закопчённой консервной банке на костре из сухих водорослей. Мяса в малютках-крабах мало, но бульон имеет хоть какой-то вкус. Сгодится, чтобы заглушить вечно голодный живот.

Мальчишка вытаскивает на берег несколько длинных водорослевых лент, тащит их к лодке и бросает рядом. Высохнут – сгодятся в качестве топлива. Отсчитывает пять шагов от цифры «7» на левом борту, роет сырой песок. Пальцы натыкаются на горлышко плотно закупоренной фляги, и Жиль удовлетворённо кивает: запас пресной воды на месте. Он вытаскивает флягу, обмывает её от песка в море и делает несколько освежающих глотков. Стоя по колени в воде, долго смотрит на спящий город. Со стороны Азиль похож на черепаху, виденную когда-то в детстве на картинке в книге. Город под панцирем, живой внутри и похожий на камень снаружи.

Где-то там далеко светятся окна госпиталя во Втором круге. Даже если бы Жиль смог найти лазейку и пройти за высокую стену, окружающую госпиталь, ему не удалось бы отыскать нужное окно. Её окно. Их, источающих мягкий тёплый свет, слишком много, а она одна.

Мальчишка тяжело вздыхает, лезет в карман штанов, подпоясанных скрученным шпагатом. Сжимая что-то в кулаке, выходит на берег, садится у лодки, опершись на неё спиной, и только тогда разжимает ладонь. В свете луны поблёскивает маленькая заколка – бабочка с крыльями из цветных стёклышек и перламутра. Жиль подносит её к губам и просит:

– Т-ты живи, п-пожалуйста. Я б-боюсь за тебя, в-вот так вот…

Из-под лодки доносится звук, приглушённый шелестом волн, но чуткий мальчишка тут же реагирует:

– Кт-то здесь?

– Жиль, это ты?

Мальчишка прячет заколку в карман и ныряет под лодку. Его тут же хватает маленькая крепкая рука, и из темноты раздаётся знакомый смешок:

– Бака, я знала, что ты придёшь сюда.