Анна Семироль – Азиль (страница 32)

Берегите любовь в ваших сердцах, говорит отец Ланглу. Это величайшее извечное сокровище, и обладатель его вызывает у слабых людей зависть. Не кричите о своей любви, не будите тьму в нечестивых сердцах, не обрекайте себя на беду. Лелейте её, как величайшую из тайн со дня Сотворения Мира. Пусть любовь живёт в ваших поступках, в вашем дыхании, на кончиках пальцев, во взмахе ресниц. Не дайте ей сорваться с уст, но напоите её светом свою жизнь и тех, кто вам дорог.

Почитайте имя любви, как Имя Божье. Не поминайте его всуе, не нарекайте любовью похоть, гордыню, тщеславие. Любовь есть чистый свет ваших душ, тепло ваших сердец, и нет в ней места для пороков. Почитайте любовь земную, дарящую жизнь. Любовь – это дар, помните об этом. И любого хранителя сокровища ждут на пути испытания. Выдерживайте их достойно. Даже когда ваш путь лежит сквозь тьму, он будет верным, если вы идёте к свету. И мир, и души ваши да не убоятся тьмы и будут спасены.

Вероника слушает, безмолвно шевелит губами, повторяет слова отца Ксавье. Как никому другому, ей близко и понятно то, о чём он говорит. Но почему-то именно сегодня проповедь не приносит облегчения и покоя. Потому и бегут, обгоняя друг друга, слёзы по бледным щекам Вероники Каро.

Когда отец Ланглу заканчивает проповедь, Вероника вдруг сдавленно стонет, привстаёт со скамьи – и валится на мозаичный пол без сознания. Священник обрывает свою речь на полуслове и бросается к ней. Пьер уже хлопочет над Веро, пытаясь привести её в чувство. Прихожане собираются вокруг распростёртой на полу молодой женщины, кто-то испуганно ахает.

– Советник Робер, срочно врача, – жёстко распоряжается отец Ланглу. – Я подниму её в Сад, там можно оказать помощь. Не медлите же! Вероника… Веро! – Голос срывается, переходя в еле различимый шёпот: – Miserere mei Deus, secundum magnam misericordiam Tuam…[12]

Пьер подчиняется беспрекословно, бросается к выходу. Священник поднимает обмякшую, словно кукла, Веронику на руки и быстро уносит её за череду мраморных колонн. И чёрная плитка мозаики скрывает от посторонних глаз ярко-алое пятно там, где упала Вероника Каро.

– Чего ты там возишься, чёртов прохиндей?

Эхо летит по трубам вентиляции, искажает зычный голос начальника цеха, придавая ему гремящие ноты. «Как будто в ведро башку сунул и орёт», – думает Жиль и усмехается. Пусть вопит, сыплет оскорблениями, да хоть слюной брызжет. Кроме Жиля, по этим трубам всё равно никто не пролезет, а значит, начальнику придётся заткнуться и подождать, пока мальчишка доползёт до вытяжки и выяснит, с чего это она перестала работать. Без вытяжки встала вся работа в трёх цехах, и Жиль сейчас чувствует себя героем, спасающим Азиль. Вот уже полчаса он ползёт на животе по тёмным трубам, освещая себе путь трубкой со светильным газом и ориентируясь на голоса под ним.

– Боннэ, отвечай! Ты сдох там, что ли?

Мальчишка подтягивается, упираясь ладонями в грязное нутро трубы, отталкивается пальцами босых ног. Душно. Пот течёт по телу, жутко чешется под правой коленкой.

– У-ууууууу! – мрачно воет Жиль, барабаня по трубе кулаками, и хохочет.

– Ползи давай! Ещё метров пять вперёд – и слева смотри вытяжку! – откликаются голоса из цеха.

Жиль переводит дыхание, продвигается дальше. Усталость берёт своё, в голову лезут всякие страхи: а ну как он тут застрянет? Или кошка навстречу выскочит… Жиль встряхивает волосами, ушибает затылок о трубу. «Застряну – придётся им меня вытаскивать. А это потолок разбирать, трубу пилить. Или я умру и буду вонять на всю фабрику», – от этой мысли неожиданно становится весело. И зря Акеми вечно критикует его худобу.

Мысль об Акеми заставляет сжать кулаки и зажмуриться, не давая глупым слезам подступить и близко. Жиль чувствует себя последним дураком. Как же он умудрился так крепко заснуть, что не услышал, как Акеми ушла? Квартира выгорела дотла, соседи говорят, что полиция арестовала Кейко и месье Дарэ Ка, а идти туда, где Акеми работала, боязно. Будут спрашивать, почему девушка скрывается. И он невольно её подставит.

Жиль шмыгает носом, часто моргает. «Это пыль. Нечего хлюпать!» – строго приказывает он себе.

– Боннэ! Ну, что там?

– Ползу! – огрызается он и продолжает движение вперёд.

Впереди – наконец-то! – брезжит неяркий свет. Жиль выключает фонарь, вешает его на шею. Несколько усилий – и он у цели. Труба расширяется, переходя в вытяжку. Жиль свешивает руку с края вниз и кричит:

– Н-на месте!

– Над тобой решётка, отвинчивай! – командуют из цеха.

Мальчишка переворачивается на спину, несколько секунд напряжённо сопит, шаря правой рукой по бедру, где широкой эластичной лентой прикреплена отвёртка. Наконец металлический прут с плоским концом оказывается у него в ладони. Останется только как-то закрепиться самому, чтобы достать до решётки. Жиль подтягивается, держась за скобу, садится на самом краю, подбирает под себя ноги. Теперь можно упереться в края перекрёстка вентиляционной шахты, расставив ноги, и работать. Тут Жиля ожидает неприятный сюрприз: металлические заусенцы больно впиваются в босые ступни. Значит, надо всё делать быстро.

Он ловко вывинчивает крепящие винты, складируя их за щёку, снимает решётку и смотрит вверх. Как объяснил ему местный инженер, что-то мешает датчику, который подаёт сигнал механизму, автоматически отключающему вентиляторы. Это чуть выше решётки, можно запросто достать рукой. Пальцы осторожно ощупывают выемки и выступы около датчика, колени дрожат от напряжения.

Привыкшие к тусклому свету глаза засекают движение, и Жиль отдёргивает руку, едва не уронив вниз отвёртку. По краю небольшой ниши, как раз напротив мигающего красным глазком датчика, мечется крыса. Мелкая, тощая, как сам Жиль. Видимо, зверь свалился откуда-то сверху и чудом зацепился за край, и теперь датчик реагирует на его мельтешение.

Жиль рычит сквозь стиснутые зубы, надеясь напугать крысу. Бить её отвёрткой почему-то страшно. Крыса скачет туда-сюда, мерзко пищит, шевелит усами. «Ей некуда деваться, – понимает Жиль. – Она же сейчас на меня прыгнет!» И, подтверждая это, зверёк переваливается через край ниши и падает мальчишке на голову. Жиль орёт так, что внизу мгновенно собирается половина цеха.

– Боннэ, что там? Что стряслось?

Жиль трясёт головой, силясь скинуть гадину, но крыса путается в волосах, царапает когтями. Мальчишка зажимает отвёртку между зубов и хватает тварь освободившейся рукой. Крыса пищит, извивается в цепких пальцах, и больше всего Жиль сейчас боится, что она успеет его укусить и он заболеет какой-нибудь дрянью. Зажмурившись от отвращения, он изо всех сил сжимает пальцы, удерживая бьющееся визжащее тельце. Короткий хруст – и крыса обмякает, судорожно вздрагивает и больше не шевелится. Жиль брезгливо отбрасывает её, и она со стуком летит вниз по трубе. Судя по взрыву ругани, приземляется крысиный труп аккурат на начальника цеха.

Жиль дожидается, пока уляжется дрожь в руках, и наскоро крепит решётку винтами.

– Поторопись там! Вытяжку включат через пару минут!

Через пару минут? Значит, вся дрянь, которую она вытаскивает из цеха, окажется у Жиля во рту и носу. Мальчишка понимает, что надо срочно вылезать, но совершенно не представляет себе, как выбраться за такой короткий срок.

– Эй! Я н-не успею! – кричит он, морщась от боли в ступнях.

– Тебе придётся прыгать! – отвечают ему снизу. – Уже послали за одеялом, тебя поймают! Как скомандуем – сигай вниз, понял?

– Да! П-побыстрее! Ноги б-больно!

Снизу доносится возня, начальник всё ещё материт дохлую крысу, потом что-то глухо хлопает, и Жиль слышит разноголосое:

– Натягивай! Тот край держи крепко! Подложите что-нибудь сюда, малый грохнется так, что мало не покажется! Тащи сюда вон ту гору обрезков, они спружинят!

Секунды тянутся слишком долго, и Жиль не выдерживает:

– Не м-могу! Скорее!

– Прыгай! – кричат ему снизу.

Жиль коротко выдыхает для храбрости, отпускает руки и летит вниз. «Переломаюсь весь – и некому будет помочь Акеми», – мелькает в голове.

Он выпадает из трубы ровно в натянутое одеяло. От рывка кто-то отпускает край, и Жиль падает на кучу мягких целлюлозных отходов, которые немного смягчают удар. Всё равно ушибается, шипит от боли, поднимаясь на ноги.

И первое же, что получает, выпрямившись, – мощную оплеуху от начальника цеха.

– За крысу, – коротко поясняет тот. И сдержанно добавляет: – А за работу спасибо.

Перед окончанием смены начальник отводит Жиля в сторону и вкладывает в ладонь десяток купонов.

– Держи. Без тебя бы мы не справились, – негромко говорит он. – Возьми себе хорошие ботинки на рынке.

Лицо Жиля расплывается в благодарной улыбке, глаза сияют. Никогда прежде он не получал от этого человека ничего, кроме пинков и затрещин. И тут – надо же! – такая благодарность! «Найду Акеми, отдам ей, – решает мальчишка. – И тогда она сможет хоть на что-то питаться пару дней».

Выйдя за ворота фабрики, он вдруг понимает, что понятия не имеет, где теперь искать Акеми. И самому ему некуда идти, потому что дома у него снова нет. Отсутствие дома Жиля не так уж и огорчает: ночью не холодно, можно спать и под открытым небом, а заброшенных домов и мест, где тощий подросток сможет переночевать, в секторе предостаточно. Когда ты третий год живёшь на улице, главное – уяснить одно правило: не спи на земле. Остальное всё ерунда, если не жалеть себя и помнить, что могло быть гораздо хуже.