Анна Сафина – Двойная тайна от мужа сестры (страница 20)

Но сейчас мои надежды разбиты в пух и прах. И что делать мне с этой правдой? Как смотреть остальным членам семьи в глаза? Как взглянуть на отца без злости и омерзения? Не бояться оставлять с ним детей? Как делать вид перед Давидом, что ты ничего не скрываешь от него? Не знаю…

«Я не знаю, как нужно было поступить правильно, но я сделал то, что сделал. Я скрыл преступление, помог своему сыну, но эта страшная трагедия изменила всех нас. …Мне ничего не оставалось делать, кроме как поддерживать и дальше злодеяния сына. Бог наказал меня, покарав страшной неизлечимой болезнью…»

На этих словах я не выдерживаю и складываю письмо пополам. Откидываю голову на спинку сиденья и прикрываю глаза. Злой ли это рок? Или судьба? Можно ли было что-то изменить? Мне больше не нужно видеть перед собой строки, они намертво впечатались в сетчатку.

«Я намеренно не лечился, чтобы не давать себе никаких шансов и с достоинством принять кару свыше. Видит Бог, я ее заслужил. И всё равно я был не в силах вытащить страшные тайны прошлого на свет. Ева, я доверяю их тебе. Я знаю, девочка, что ты видела преступление своего отца. Но ты была настолько мала, что я смог убедить тебя, что всё это нарисовало воображение. Теперь я говорю тебе правду… Ева, я верю, что ты всё сделаешь правильно, отрубишь все гнилые сучья, и древо нашей семьи станет здоровым. Больше не доверяю никому».

Кладу письмо в сумку и задаюсь этим же вопросом. А можно ли доверять мне?

— Мам, мы куда? — вдруг подает голос любопытный Том, поднимая голову от экрана и разбавляя мою хандру и печаль своей непосредственностью.

— Куда? — спрашиваю скорее у себя, а затем принимаю волевое решение: — В кафе, хотите же есть?

— Да! — хором ликуют дети.

Я же выдавливаю из себя улыбку. Нет уж, Давид, сам разбирайся со своей женой и объясняй ей, почему всё вышло вот так. Я же, вопреки твоему приказу, оттяну момент приезда как можно дальше. И проведу время со своими близнецами.

Глава 16

Давид

— Как это не нужно распродавать активы? — поражаются сотрудники, которым в экстренном порядке было велено заняться этими процессами.

— Необходимость в этом отпала. По завещанию покойного акции отходят к наследникам двух семей, а они есть в наличии, — озвучиваю скупые слова и сам же внутренне морщусь от того, насколько слабо эта короткая фраза отражает тот диапазон эмоций, который я испытываю.

— Можно поздравить вашу супругу? — неуверенно спрашивает один из начальников отделов, с сомнением хмурясь. Собравшиеся переглядываются между собой. Видимо, пытаются собрать воедино разрозненные факты: детей, разгромивших половину офиса, двух сестер, устроивших скандал в моем кабинете…

— При чем тут она? — первое, что вырывается изо рта.

Резко, непроизвольно. Чисто на автомате, настолько моя сущность отвергает сам факт того, что Милана может быть матерью моего ребенка.

Подчиненные тушуются, не смея больше расспрашивать, и тогда я отпускаю их, давая себе минутную передышку. Знаю, что офис будет бурлить сплетнями. Но мне откровенно плевать на то, что станут говорить за спиной. Они всё равно не знают правды. Впрочем, я не уверен, что и сам знаю досконально, что скрывают от меня чертовы сестры Стоцкие. Ни одна не вызывает доверия.

А потом встаю и направляюсь в свой кабинет, понимая неизбежность разговора с Миланой.

Жена сидит в кресле в моем кабинете, так и не сдвинулась с места, как я ее здесь оставил. Ее голова понуро опущена вниз, руки сложены на коленях. Практически поза эмбриона, что еще больше вызывает во мне раздражение. Если она хочет меня разжалобить, не выйдет.

— А теперь, дорогая, поговорим, — ядовито, но холодно произношу.

При звуке моего голоса она вскидывает голову, демонстрируя заплаканное лицо. Шмыгает носом и стискивает ладони в кулаки, вглядывается в мое лицо, но не находит там того, что искала. Жалости? Сожаления? На что надеялась?

— Может, сначала ты объяснишь, когда спутался с моей сестрой? — шипит злобно, отбрасывая волосы за спину.

Упираюсь руками в стол, наклоняясь близко к лицу жены. Изучаю ее стеклянные от слез глаза, искусанные губы. Не вызывает ничего, кроме омерзения, будто змею перед собой вижу, которая бросится и укусит.

— Это было до заключения брака, — холодно отвечаю. — Не знал, что вы родственницы. Так что тему не переводи, родила ты в браке, так что рассказывай, Милана! Нельзя заявить о подобном, а потом отделываться отговорками.

— В начале… — сглатывает, глазки у нее бегают. — Брака… ты ведь сам…

— Что я сам? — переспрашиваю уже раздраженно, сверля ее взглядом.

— Сказал, что дети — обуза, и… — Затем вскидывает яростно подбородок, глаза снова наливаются злостью. — Это ты виноват!

Хмыкаю, но ловлю на себе ее злой взгляд.

— Ты не обращал на меня внимания, — отводит глаза и резко встает, подходит к окну, не смотря при этом на меня. — Я же спрашивала у тебя про детей, ты сказал, чтобы я шла на аборт…

Хмурюсь, не припоминая такого, отчего злюсь еще больше.

— Когда это было?! Отвечай, — напираю требовательно.

— Я не вру, — раздается ее горький смешок. — Разве не твои слова, что с детьми лучше подождать? А когда я тебе про подружку свою Верку сказала, что ее Костик на аборт отправил, ты ведь сказал, что так и надо? Не твои слова разве?

— Она от его друга залетела, что ты несешь? — рычу, крепко держась за подлокотник кресла, чтобы не схватить Милану и не встряхнуть ее что есть силы.

— Ребенок ведь ни в чем не виноват, Давид! — поворачивается и орет как резаная.

А затем снова ударяется в истерику со слезами.

— А я ведь не смогла убить кровиночку, — бросается ко мне и пытается прижаться к груди.

Еле удается держать эту гадину на расстоянии. Мерзко всё это.

— Родила, когда я в Европе в командировке был? — сужаю глаза, прикидывая сроки.

— Командировка? — горько всхлипывает. — Ты там полгода провел! А мы ведь были молодоженами! Неужели было так сложно уделить время любимой жене?

— Любимой? — встряхиваю ее, чтобы пришла в себя, наконец. — Это был договорной брак, Милана, ни о какой любви речи не шло и не идет. Мы попробовали — не получилось. Стали жить своими жизнями. Но сейчас разговор не об этом! Отвечай на вопрос! Где ребенок? Что ты с ним сделала?

— Она родилась… — отталкивает меня, отходит на несколько шагов назад. — Недоношенной… Я… оставила ее ненадолго… — говорит совершенно бессвязно, взгляд плавает, будто погружается в воспоминания. — В больнице… а потом…

Чувствую, как каменеет лицо. Внутри всё покрывается стужей только от одной мысли, что мой ребенок…

— Она жива? — единственный вопрос, который меня интересует.

— Да, Давид, да, — снова смотрит на меня, глаза вспыхивают надеждой. — Мы должны ее забрать, тогда всё у нас будет хорошо, правда? И акции наши будут, и Ева отвяжется от тебя.

Что она несет? Боже, и с ней я прожил столько лет?

— Ты отказалась от нашего ребенка?! Родила и ничего мне не сказала?! Да как тебя вообще земля носит, тварь паскудная?

Единственное желание, которое сейчас мною обуревает, сровнять с землей это ничтожество, которое, возможно, что-то сделало с моим ребенком. Бросила… Отказалась! Это была девочка?

Кажется, я схожу с ума, и весь этот разговор выглядит сущим бредом! Милана сжимается, видимо опасаясь, что я придушу ее, и, честно говоря, она недалека от истины, мне безумно хочется вытрясти из нее правду. Сразу. Целиком. А не выдирать и выцарапывать по кускам.

— Ты… виноват… только ты! — напоминает без конца, тряся головой.

— Милана… — говорю короткое слово, от которого она вздрагивает.

— Давид, я заберу нашу девочку из детдома, она станет наследницей. Теперь я знаю, почему у нас ничего не вышло, почему ты был так холоден! Это всё Ева виновата! Она разрушила нашу семью, ты крутил с ней роман на стороне, признайся? Давид!

— Не неси чушь! — рычу, уже теряя самообладание. — Роман был до брака!

— Это всё она! Это она! Если бы не Ева и ее дети, ты бы сейчас так со мной не разговаривал! Только и думаешь о том, чтобы развестись и жениться на ней, да? — кидается из стороны в сторону, тянет волосы на голове, а затем бросает мне напоследок: — Ничего, мы заберем нашу девочку и станем полноценной счастливой семьей! А Еве придется навсегда замолчать!

— Милана! — кричу, идя за ней.

Предчувствие тисками сжимает внутренности. Ощущение угрозы витает в воздухе. Беру телефон и звоню Еве. Но в трубке только короткие гудки.

— Черт! — выругавшись, надеваю пиджак и выхожу из кабинета.

Догоняю Милану в коридоре и цепко хватаю за локоть.

— Заткнись и слушай, дорогая! — цежу сквозь зубы. — Хоть один косой взгляд в сторону Евы и мальчишек…

— То что? — орет, не стесняясь людей. — Закроешь меня в психушке, как свою мать упек?

На этом не выдерживаю и даю ей пощечину. Задела за живое! Мать стала совсем плоха после смерти отца, помещение ее в лечебницу — вынужденная мера. Временная. Милана не имела права бить по этому месту.

— Чудовище, — говорит она, трогая лицо ладошкой.

— Следи за языком, — говорю и толкаю ее в открывшийся лифт.

Что ж, Стоцкие, сегодня нас всех ожидает занимательный разговор.

— Где ребенок сейчас? — спрашиваю у этой ненормальной, которая, кажется, потеряла свой рассудок.

— Ее ищут, — поджимает губы Милана. — Она была в приюте. Так что если ты хочешь…