Анна Сафина – Двойная тайна от мужа сестры (страница 19)

— Что? — рычит Давид, Влад же выбегает следом за секретаршей.

Спешу за ними и слышу вой женщины.

— Что вы нажали? — вижу ее возле какой-то огромной бандуры.

Дети в это время стоят возле стены и невозмутимо рисуют карандашами на ней.

— О, мама! — замечают меня и несутся в мою сторону, побросав свое добро на пол.

Я улыбаюсь, стараясь не показывать, что я расстроена. Приобнимаю врезавшихся в живот близнецов, которые обняли меня и исподтишка наблюдают за злой тетей, обнаружившей их хулиганскую выходку.

— Что нажать? Как это прекратить? — смотрит на всех выпученными глазами секретарша. — Здесь десять тысяч копий, боже мой!

У меня вырывается истерический смешок, ничего не могу с собой поделать. Ну что же, Давид, а чего ты ожидал? Что дети будут тихо-мирно сидеть и дожидаться, когда у тебя появится на них время? Повесил на чужую женщину своих детей, даже не представляя, сколько энергии у двух озорных мальчишек, первый раз попавших в офис. За такими глаз да глаз.

С грустью думаю о том, что Олег никогда не приглашал детей на работу, но ведь они ему и не родные вовсе…

— Отмену нажать надо, — недовольно говорит Давид, тыча во всевозможные кнопки, но копировальный аппарат не останавливается, продолжая усердно выдавать лист за листом, они уже вывалились из лотка на пол и усеяли весь ламинат.

А затем Горский нервно выдергивает шнур из розетки, прекращая бумажное безобразие. Берет из отсека распечатанный лист и переворачивает, показывая близнецам.

— Что это? — вздергивает брови.

Прикусываю губы, чтобы не рассмеяться. Очертания детских ручек только дурак не разглядит.

— А что? — пожимает плечами говорливый Том. — Это же искусство.

— Баловаться с оборудованием нельзя, — Давид пытается сделать им внушение.

— А что такого? — наивно интересуется Гектор. — Мы же не знали.

И смотрят невинными глазками. Что странно, из кабинета больше не раздается вой Миланы. Но я не оборачиваюсь. Только решительно встаю и беру детей за руки.

— Мы уходим, — говорю резко, давая Давиду понять, что пусть не смеет нас задерживать.

Иду в сторону выхода, но вслед доносятся его грозные слова:

— Вечером будь дома у отца! Нас всех ожидает серьезный разговор!

Скорее рявкает, чем говорит, но я пропускаю доминантный приказ мимо ушей. Почти что несусь по коридору, желая оказаться отсюда как можно дальше. Такси подъезжает, слава богу, быстро, так что ждать нам долго не приходится.

— Нам скучно! — начинают хором ныть дети, когда мы оказываемся в салоне авто.

— А вы мало повеселились в офисе у дяди Давида? — спрашиваю строго, принимая негодующий вид. Несмотря на собственную драму, я обязана заняться воспитательным процессом. — Как так вообще получилось, что вы оказались в офисе?

Мальчики наперебой рассказывают о своих приключениях. Здесь и падающие рыцари, и плачущая Глафира, и добрый дядя Давид, который покатал на машине и разрешил поиграть в офисе. Но меня больше всего интересует, куда делся Олег.

Я невероятно на него зла, но на себя еще больше — ведь знала и чувствовала, что нельзя мужу доверять! Ничего бы этого не случилось, Давид бы не узнал про свое отцовство. В пылу ссоры я даже не стала выяснять, как он смог это сделать.

— Так, мальчики, давайте впредь договоримся…

— Что такое впредь? — совершенно серьезно спрашивает Том.

— Впредь, — хихикает озорно Гектор, но дети быстро замолкают, когда я грозно на них смотрю.

— Мальчики, давайте договоримся, что вы никуда не будете уезжать без разрешения мамы. Надо было позвонить мне, сказать тете Глафире, она бы набрала мой номер. Вы поняли? И нельзя баловаться в чужом офисе. Вы очень-очень плохо себя вели. Мамочка недовольна и сильно расстроена, ей пришлось краснеть и извиняться за вас. Выбирайте себе наказание, — озвучиваю принятый у нас метод. Дети сами решают, чего им больше всего не хочется лишиться. С тяжелым вздохом объявляют день без мультиков и сразу же начинают торговаться:

— А полезное можно смотреть? А в развивающие игры можно играть?

Маленькие манипуляторы…

Стискиваю кулаки от негодования, снова вспоминая мужа и решая выяснить, куда он делся. Нажимаю на кнопку вызова, но, сколько бы раз ни набирала, слышу только длинные гудки. Не могу успокоиться, безуспешно пытаясь дозвониться до непутевого и безответственного мужа, но рядом галдят дети, наперебой кричат и тянут руки к аппарату.

В итоге вырывают его у меня из рук, но в последний момент мне кажется, что на том конце принят вызов, но прозвучал женский голос.

А когда шикаю на детей и отбираю у них телефон, на экране ничего не вижу. Вот только не звоню больше. Отчего-то ощущаю слабость во всем теле и откидываюсь на спинку. Прикрываю глаза, пытаясь дышать глубоко и размеренно.

— Держите, — отдаю им на растерзание свой телефон,

И когда они отвлекаются на обучающую игру, достаю из сумки письмо деда. Сердце колотится как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди. Ладони становятся влажными, но я дрожащими руками снова разворачиваю лист бумаги. Хочу снова перечитать, отчаянно надеюсь, что содержание письма изменится…

Вчитываюсь в строчки, и от каждого прочитанного слова по щекам текут слезы — непроизвольно, сами по себе.

«Моя дорогая Ева, наверняка ты задаешься вопросом, почему именно тебя я сделал наследницей и оставил такое загадочное условие по поводу наследников акций. Скорее всего, ты уже догадалась, что я знаю, кто отец твой детей. Одна из моих самых больших ошибок жизни — это то, что я не осмелился признать их во всеуслышание. Твоих замечательных мальчиков, на которых я возлагаю все свои надежды. Побоялся испортить репутацию нашей семьи, запятнать ее скандалом. Я не хочу гадать на тему, что было бы, если. История не терпит сослагательного наклонения.

Я не желал портить тебе жизнь и вмешиваться в твою семью. Я много о тебе знаю, дорогая Ева, и почему ты сбежала, и почему не поддерживала связь с семьей. Я злился на тебя за побег, мы все злились. Неправда, что мудрость приходит с годами, к концу жизни я чувствую себя глупым, как ребенок. Я всё время прятался. За фасадом грозного тирана таился обиженный на всех человек. Вы не хотели делать то, что я требовал. Поступали по-своему. А я не мог этого принять. Вы все были не такими, какими я хотел вас видеть. И только ты, Ева, только в тебе я видел надежду!»

Слегка задыхаюсь от нехватки воздуха. Судорожно ищу в сумке платок, а затем с силой прижимаю к глазам. Глубоко дышу, стараясь привести эмоции в порядок. Слава богу, что дети залипают в экран телефона и не видят моих красных воспаленных глаз. Отворачиваюсь к окну, наблюдая за тем, как мимо проносятся здания. Дед, ты всегда думал только о репутации, трясся над ней. И смотри, к чему это привело. Но почему на меня ты возложил такой тяжкий груз? Почему? Немного успокоившись, возвращаюсь к чтению.

«А ты сбежала, и я никак не могу с этим смириться. Пусть и после моей смерти, но ты всё равно выполнишь мою волю. Сначала ты будешь на меня злиться: за то, что заставил тебя действовать против воли; за то, что не сказал тебе ничего лично, отделался письмом; за то, что всё равно не доверяю тебе и позаботился о том, чтобы твои дети были признаны наследниками официально. Ева, я даю тебе полгода, чтобы ты познакомила Томаса и Гектора с собственным отцом. С настоящим отцом. Если ты по каким-то причинам этого не сделаешь, то мой нотариус позаботится о том, чтобы оглашение было сделано официально…»

Страх охватывает всё мое нутро. Но я не понимаю, откуда мог об этом знать дед, если свидетелями нашей страсти с Давидом были только мы двое? Или всё же нет? Твои старания, дедушка, оказались ненужными, Давид уже узнал об отцовстве и явно сам объявит обо всем, чтобы забрать эти чертовы акции, будь они неладны. Кто-то вообще думает о том, что должны испытывать маленькие мальчики, оказавшись в эпицентре бури? Кто им будет объяснять, что происходит?! Кто?

«Но я верю, что ты поступишь правильно. Ты всегда заботилась больше о других, чем о себе, поэтому ты всё расскажешь Давиду. Конечно же, я знал, что это он отец твоих детей. Не спрашивай меня откуда. Я знаю слишком много, порой мне хотелось потерять память, чтобы не знать некоторых вещей, которые разбили мне сердце.

Не хотел я, чтобы ты стала свидетельницей преступления нашей семьи… Не хотел…»

Боже, неужели он всё это время знал и ничего не сделал?! Снова вбираю кислород легкими и поджимаю губы, но, как ни стараюсь, одна слезинка падает на бумагу, расплываясь влажным пятном.

«Мой сын, мой наследник не оправдал моих ожиданий. …Ради денег и единовластия он пошел на самое страшное. На самый страшный смертный грех. Даже сейчас у меня дрожат руки, когда я пишу эти строки. Мне пришлось сделать паузу, прости старика. Ева, как же я надеялся, что ошибся, что …случился несчастный случай. …результаты посмертной экспертизы показали удушение. И даже тогда я надеялся на ошибку. Ты сама мать, Ева, и прекрасно знаешь, как сложно поверить, что твои дети могут оказаться плохими людьми…»

Мать… Я ведь тоже мать… Всё правильно, дед. Но до сих пор в голове не укладывается, что можно вот так просто закрыть глаза на чужое кощунственное преступление. Да еще и такое. Я всю жизнь так надеялась, что то, что я видела тем страшным вечером, плод моего воображения…