Анна Рогова – Клетка для колибри (страница 2)

Я приехал в Париж, чтобы создавать его новую музыкальную историю — и она рушилась на моих глазах.

— А спектакля может не быть, моя дорогая, — сказал я наконец.

— Как это?

— У меня нет Эсмеральды. Нанни отказалась от роли. Надо искать кого-то, кто её заменит.

Она покачала головой и закусила губу.

— Это будет непросто. Нанни великолепна. Она лучшая для этой роли.

— Я знаю. Но вот знаете — я встретил вас, и теперь в этом сомневаюсь. Мне кажется, вы были бы лучшей Эсмеральдой. Я бы пригласил вас на прослушивание.

Она посмотрела на меня и очень весело захохотала, беззаботно и мило. Я тоже растянулся в улыбке — этому смеху нельзя было отказать.

— Месье Патек, вы шутите надо мной, — она схватила меня за руку и прижала голову к моему плечу. Смех был заразительный.

— Да ведь я не шучу. Я хочу, чтобы вы пришли завтра на прослушивание.

— Я?

— Да, вы.

— Нет.

— Да.

— Это же смешно. Я не певица.

— Может быть, может быть. А кто вы?

— Я не знаю, кто я, — она шагнула дальше и взяла меня под руку. Жест был домашним и милым — как будто мы знакомы давно, как будто она моя дочь или племянница. Мне захотелось поговорить о чём-то важном.

— Вот видите, вы не знаете, кто вы. А я предлагаю вам узнать. Может быть, вы Эсмеральда.

— Разве Эсмеральда знала, кто она?

— Она думала, что знала.

— О чём ваш мюзикл, месье Патек?

— Вы мне скажите. Раз у вас есть диск, большинство песен вы знаете.

— Я смотрела почти все ваши мюзиклы, — на этой фразе я поднял вверх обе брови. — И знаете, они все концентрируются на одной теме. Столкновении маленького человека и мира. Это сугубо канадское мироощущение — ощущение провинциала в Париже. Все ваши мюзиклы — это человеческие драмы, которые разворачиваются перед лицом больших городов. Городу противостоит герой, который, как правило, этого столкновения не выдерживает. Кто-нибудь обязательно умирает. Причём заметьте — в основном женщины. Не любят писатели мужчин убивать, — она усмехнулась и мило шмыгнула носом.

Она была умна. Это и настораживало. Я 55-летний поэт-либреттист Серж Патек, автор едва ли не каждой десятой песни на франкофонной эстраде, приехал из Квебека покорять Париж — и вот стоял на набережной с девушкой, которая разобрала мои мюзиклы по косточкам, пока я сам не успел этого сделать. Ни один квебекуа не признается, что в глубине души мы провинциалы, окружённые англофонным миром. Мы возвращаемся в старый свет за признанием — и те, у кого не вышло, уезжают обратно зализывать раны, а те, кто покорил Париж, тоже возвращаются, но превращаются в машины шоу-бизнеса. Чудовище пожирает их навсегда.

Я приехал создавать новую музыкальную историю. А сейчас стоял на морозе, начинался грипп, и мне нужна была эта девушка на роль Эсмеральды.

— Ну вот взять Эсмеральду, — продолжала она, выдыхая густой дым на морозе. — Она в Париже, чужая, иностранка, и сталкивается с человеческой глупостью, жестокостью, похотью. Город съедает и выплёвывает её вместе с детскими мечтами, как надоевшую косточку, царапающую горло. Такие не выживают. Успела она к моменту смерти познать себя или нет — не играет никакого значения. Она просто никто в этом мире. Или я не права?

Я вздохнул. Ошибкой было бы полагать, что авторы знают ответы на все вопросы. Мы просто рассказчики, не боги. Держатели пера.

— Она такая, как вы. Задает много вопросов. Себе, другим, жизни.

— Я не очень сильная, видите ли. Даже наоборот.

— Посмотрим. Мне нужно знать, как вас зовут, и мне нужен ваш телефон. Вы должны прийти завтра в театр, я хочу, чтобы вас послушали остальные.

— А кто там будет?

— Наша команда — композитор, режиссёр, продюсер, директор, педагог по вокалу.

— А другие актёры?

— Скорее всего, нет. До конца февраля мы смотрим театр и ставим спектакль с режиссёром, репетиции начнутся в начале июля, премьера — в сентябре. До этого нужно сделать костюмы, декорации, продумать драматургию.

— Понятно.

Она остановилась, положила руки на ограждение, долго смотрела на Сену и жевала губу.

— Вы поймали меня в очень странный момент, месье Патек. В момент, когда я уже приняла решение. Прийти к вам на прослушивание — значит отменить его.

— Вы же можете не отменять, а перенести. Если вам нужно уехать или устроиться на новую работу, вы всегда сможете. Я прошу у вас только один день — прийти и спеть для нас.

— Я приду в пятницу. Раньше не смогу. Дайте листок и ручку, я запишу телефон.

— Вот, — я протянул ей купюру в двадцать франков и ручку, на которой она записала номер. — Как вас зовут?

— Я подумаю об этом до пятницы. Ещё есть время.

— До свидания, моя Эсмеральда. Не подведите меня. Я же не могу быть один на один с миром. Мне нужны вы.

Она широко и по-доброму улыбнулась, поцеловала меня в щеку, как ребёнок, и двинулась вперёд.

Глава II. Серж

Пятница, февраль 1998 г., Париж, Франция

К пятнице нервы у всех были на пределе. Каждый уже пережил потерю Нанни и нашёл свою Эсмеральду среди сотен прослушанных певиц — продюсер Шарль Роже агитировал за изысканную француженку, режиссёр Винсент — за восточную красавицу, и только композитор Роберто Десимоне сохранял нейтралитет. Если мне удастся убедить его, нас будет двое. Я без умолку рассказывал о сокровище, откопанном в Le Fumoir, но слышал в ответ одно: идеалов не бывает, лучше выбрать кого угодно, чем остаться без героини.

В тот день с утра у нас была рабочая встреча по декорациям в Palais de Congrès, и София должна была прийти туда же — хотя обычно для прослушиваний мы пользовались студией в Сен-Дени. Я хотел посмотреть на неё именно на большой сцене. С другой стороны — будут ли здесь слышны все нюансы голоса? Не испугается ли?

За десять минут до назначенного я вышел на улицу и нервно закурил. Тихо поскрипывая свежим снегом, лёгкой походкой она подошла и улыбнулась.

Длинные чёрные волосы собраны в пучок — не на макушке, как у балерин, а на шее, как у деловых женщин. Без макияжа, в очках в чёрной оправе, в длинном сером пальто и серых шерстяных брюках, с чёрной сумкой на плече — скорее шпион, чем артистка. Ни серёжек, ни цепочки, ни браслетов, ни даже часов. Я ни разу не видел женщин без единого украшения. Она протянула маленькую руку в чёрной перчатке.

— Добрый день, месье Патек. Надеюсь, у вас хорошее настроение. Выглядите вы не очень.

Я поперхнулся дымом.

— Не беспокойтесь, мадемуазель. Плохо спал.

— Не обижайтесь, но у вас чёрные круги под глазами.

Я бросил сигарету и пошёл внутрь, кивком приказав следовать. Театр распахнул двери и проглотил нас.

В зрительном зале, обставленном фиолетовыми и красными креслами, я зажмурился и вздохнул. С детства каждое попадание в зрительный зал вызывало во мне одно и то же: стоит сесть и посмотреть на занавес, который вот-вот откроется, — на глаза наворачивались слёзы. Я всегда спрашивал себя, достоин ли я быть здесь. И никогда не находил ответа.

В первом ряду сидели все судьи — режиссёр, продюсер, композитор, декоратор, художник по костюмам, помощник режиссёра, педагог по вокалу, наш пресс-атташе Рико и трое незнакомцев, оставшихся с рабочей встречи. София подошла к сцене, вскинула бровь, сняла перчатку и каждому подала руку, называя себя, будто королева на приёме.

Представляясь, она назвала имя — София. Я попробовал его на язык и пожал плечами.

— Мне нужно быть на сцене? — обратилась она ко мне.

— Да. Ты выучила песни? — я неожиданно перешёл на «ты», и она это приняла.

— Только две. «Vivre» и «Bohemienne».

— Давай с «Bohemienne».

— Мне понадобится переносной микрофон.

— Зачем? — недовольно сказал продюсер. — Нам не нужно смотреть, как вы двигаетесь. Мы хотим понять, что у вас за голос.

Остальные зашикали на него.

— Даниэль, принеси ей микрофон, — сказал Винсент.