Анна Рогова – Клетка для колибри (страница 1)

Анна Рогова

Клетка для колибри

Клетка для колибри

Часть I

Глава I. Серж

Февраль 1998 г., Париж, Франция

Огни машин прорезали мокрый снег на улице адмирала Колиньи и брызнули в окна бара Le Fumoir, плавающего в сигаретном тумане. Где-то за стеклом, на задворках Лувра, тонул в слякоти пятничный вечер, а здесь, перекрывая гул голосов и звон посуды, сквозь запахи мидий и пива ко мне добралось женское сопрано — первые аккорды «Je suis une femme amoureuse».

Я редко захожу в этот бар, хотя живая музыка тут каждый вечер. Обычно сижу у окна, смотрю на снег и думаю о своём, а музыка — фон. Но тут я поднял голову. Голос был не просто красивый — он шёл откуда-то изнутри, толкал звуки перед собой, наполнял их горечью и сладостью одновременно. Тембр нарастал, пожирая другие звуки зала, раздвигая закоснелые сердца завсегдатаев, пока те не сдавали позиции — тихо клали вилки на столы, отставляли бокалы. «C'est mon droit de t'aimer», спетое в третий или четвёртый раз, обезоружило всех. Я понял, что у певицы канадские корни — в шоколадном тембре сквозил оттенок кленового сиропа, неоспоримый и родной.

Я боялся повернуться. Боялся увидеть женщину, которая внешностью не соответствовала бы тому, что я слышал. Но на последних строках дыхание перехватило, и я выпустил длинную струйку воздуха уже в тишине, разрываемой аплодисментами.

Я повернул голову — тонкая фигура в джинсах и чёрной водолазке натягивала шарф и пальто. Она выбежала на мороз и быстро прошла мимо моего столика по улице, натягивая перчатки и спеша к набережной Сены. Свет фонарей выхватил из мрака копну тёмных волос и тонкий абрис маленького лица с опущенными ресницами.

Моя Эсмеральда. Я нашёл тебя.

Следующие три вечера я разбил в баре небольшой наблюдательный пост: сухой мартини, мятный чай, цыплёнок в йогурте, чаевые управляющему. Управляющий — немолодой сухой армянин с примесью филиппинской крови — рассказывал ровно столько, сколько стоили его чаевые.

Девушку тут никто по имени не знал. Доступ к микрофону ей давал какой-то покровитель, знакомый с владельцем заведения. Она не брала денег, приходила без предупреждения. Иногда её не было месяцами, иногда — несколько вечеров подряд. Могла спеть одну песню и уйти, могла просидеть весь вечер, не коснувшись микрофона, а могла дать полноценный концерт. Это продолжалось почти год. Музыканты привыкли, публика — нет. Управляющий сетовал, что во время её выступлений продажи падали на двадцать-тридцать процентов за вечер, но хозяин не оставлял ему выбора.

Три вечера впустую вымотали меня до невысокой температуры — предвестницы гриппа. На четвёртый, когда жена уже готова была развестись со мной за долгое и подозрительное отсутствие по вечерам, моя муза тихо вплыла в дымчатый сумрак бара. Управляющий, поддерживая её за локоть и сопровождая маслянистым взглядом, усадил за столик в глубине зала. Официант подал ей красное вино, и, пока она крутила в руке бокал, разглядывая «винные ножки» на стенках, я её как следует рассмотрел.

Очень длинные волнистые чёрные волосы, отливающие медью, ложились крупными завитками на плечи и спину, доходили до ягодиц и обрамляли небольшое бледное лицо с острым подбородком. Густые ресницы сдерживали огромные голубые глаза, готовые выйти из берегов. Вздернутый нос делал черты немного детскими — не настолько, чтобы сразу бросалось в глаза, но достаточно, чтобы подумать: здесь есть что-то от рисунка, от театральной маски. Широкие брови и небольшие чувственные губы придавали облику страстность.

Я не мог разгадать коктейль её крови — в нём угадывались южные широты, морской воздух Прованса и что-то кавказское. Каким-то образом этот состав был разлит на почве Франции, впитавшей его, чтобы вырастить такой ажурный цветок.

Чёрный свитер-платье с таким широким вырезом, что он чудом держался на открытых плечах. Прямая спина, выпирающие ключицы на фоне излишней худобы — выдавали балерину или танцовщицу. Это была удача для мюзикла, успех которого всегда на треть состоит из пластики.

На вид — около двадцати пяти, но миниатюрные женщины возраста не имеют. Вино, которое она пила маленькими глотками, высвечивало кожу изнутри розовым блеском разогретых капилляров, синева в глазах становилась гуще. Она встала, поправила пояс, которым перехвачено платье, и размашистой походкой балерины подошла к группе, прятавшейся у дальней стены. Я отставил бокал и замер.

Она назвала песню и сжала стойку микрофона, широко расставив ноги, пока электрогитара воспроизводила первые аккорды «Hymne à l'amour» Эдит Пиаф. Рот открылся заранее, обнажая розовый язык, коснувшийся нёба в изящном звуке «le», и она начала великую песню. Тихая мелодия разгоралась постепенно, как маленькое пламя, которое она поддерживала дыханием, спокойно закрыв глаза. Два куплета — осторожные, с предыханием, в малиновом сиропе тембра — сменились громким раскатом ударных и визгом электрогитары. Она раскрыла глаза, расставила руки и выдала диафрагмой настоящий рок с отголосками оперы на словах «car moi je mourrai aussi». Спускаясь в нижний регистр, она словно выхватывала у меня куски плоти, омывала их голосовыми переливами и размазывала кровь по венам. Песня закончилась громко, по-рокерски, на долгой тянущейся ноте с визгом гитары. Я наконец задышал.

Она не остановилась. Продышалась, повернула голову к музыкантам, назвала следующую, потом подошла к стене, взяла обыкновенную гитару, перекинула ремень через плечо, дёрнула несколько раз всем телом — головой, губами — и провела рукой по струнам, здороваясь с инструментом, как с живым существом. Ей не терпелось. Это было физически необходимо — она пила музыку жадно, надрывно, отдаваясь всем телом.

Гитара запела в её руках по-испански, хотя ни одного слова ещё не прозвучало. Бёдра, ноги, плечи задвигались в унисон с инструментом, составляя одно целое. Когда она запела «Historia de un amor», я был уверен, что поёт сама гитара. Тембр стал другим — ниже, груднее, как выдержанное вино, обжигающее и согревающее глотку. Длинные пальцы бегали по стонущим струнам, чёрные кудри падали на блестящие глаза. Чувственный рот обнажал язык и белые зубы, выводя характерное испанское «S» в слове «passion» и манерное «R» в слове «amor».

Я думал о том, что она ни разу не улыбнулась за весь вечер. Все песни отдавали замогильной грустью — она приходила к микрофону, чтобы сказать только об этом. Каждое слово, каждое движение давалось с трудом. Когда песня кончилась, она опустила голову, тяжело сняла гитару и села за столик с бокалом недопитого вина. Какой-то мужчина сделал несколько шагов к ней, но официант преградил путь. Между ними произошло короткое объяснение, на которое моя Эсмеральда равнодушно смотрела, положив ногу на ногу. Мужчина хотел подсесть — официант объяснил, что невозможно. Неудачливый ловелас посмотрел на неё вопросительно, она пожала плечами и залпом допила вино. Резко встала, взяла пальто и вышла в парижскую изморозь. Я бросился следом, кинув на столик измятую купюру.

Она уже шла вдоль Сены по Луврской набережной, быстро, натягивая перчатки и кутаясь в шарф, когда я догнал её.

— Вы могли бы петь на сцене, вы знаете об этом?

Она обернулась, недовольно нахмурив брови, готовая послать меня ко всем чертям. Потом посмотрела прямо в глаза и застыла. Смотрела долго, внимательно, изучающе. На лице играли внутренние тени, выдаваемые только движением бровей и подёргиванием губ. Я не мог их прочитать, только ждал, пока она вынесет вердикт. Видно было, что она сомневалась, но потом приняла какое-то решение и наконец улыбнулась — миловидно и по-доброму.

— Погуляйте со мной, месье Патек, мне будет приятно, — и медленно шагнула вперёд.

— Вы знаете меня? — я пошёл рядом.

— Я думаю, вас многие знают.

— Вы прекрасно пели, волшебно. Вы тронули меня до глубины души, — я старался говорить с жаром.

— Месье Патек, ну что вы. Вам ли раздавать мне комплименты. Пела я посредственно, я совсем не певица. Просто владелец бара разрешает мне иногда петь, и это помогает. Знаете, иногда я совсем не могу заснуть — очень мучительно, а музыка помогает выговориться и отпустить то, что гложет внутри. Расскажите лучше, чем вы сейчас заняты. Впрочем, я знаю, что вы ставите «Эсмеральду». Как продвигаются дела?

Я остановился и посмотрел на неё с сомнением. Она весело рассмеялась — как будто звенящий жемчуг перекладывали в руках.

— Откуда...

— Вы просто недооцениваете свою славу, месье Патек. Весь Париж знает, что вы ставите «Эсмеральду». У меня есть диск, я знаю все песни, они волшебны. И когда я иду мимо Palais de Congrès, каждый раз проверяю, не начали ли продавать билеты. Поверьте, я буду в первом ряду, — сказала она так горько, как будто у неё нет выбора, и тяжело вздохнула.

Я молчал. Три недели назад Нанни Мессерер — наша Эсмеральда, непокорная, страстная, с оливковой кожей и дерзко вылепленным носом — сбежала от нас домой в Израиль сразу после презентации на январском MIDEM. Мы показали собранную труппу, баснословно дорогой клип с 3D-графикой, диск с её медовым голосом. Это была настоящая Эсмеральда — и мы никого больше не видели на этом месте. Месяц прослушиваний никчёмных девиц со всей Франции, от Прованса до Бретани, и ни одной похожей на цыганку. Слишком глупые или слишком застенчивые. Слишком резкий или слишком высокий голос. Плохо двигаются или слишком развязны. Они не могли быть Эсмеральдой.