Анна Рогова – Клетка для колибри (страница 3)

София положила сумку на кресло, сняла пальто и шарф. На ней были широкие серые брюки и облегающая чёрная кофта с открытым декольте — фасон напоминал балетное боди. Тонкие ключицы, покатые плечи, лебединая шея. Она сняла очки и медленно, очень медленно вынула шпильки из пучка. Мы переглядывались — казалось, присутствуем при вечернем туалете королевы. Наконец чёрные волосы распустились волной по спине, и она вопросительно посмотрела на меня: куда?

Даниэль повёл её за кулисы. На лицах остальных читались недоверие и усталость. Спектакль уже ставился, а главная героиня не утверждена.

Она вышла в чёрных носках, профессионально осмотрела сцену — оценила размер от кулисы до кулисы, посмотрела в зал. Они возились с микрофоном под недовольный шёпот из зала, который Софии как будто не касался.

— Начнём, — сказал я. — Сначала проигрыш, ты вступаешь на втором такте.

Она кивнула и встала в балетную позу — левая нога вперёд, опора на правую, руки скрещены на груди ладонями вверх, голова опущена. Роберто посмотрел на меня и вскинул бровь. Полыхнула музыка, зал наполнился осторожными аккордами.

Она пропела первое слово не поднимая глаз, низким грудным голосом с шелковистым оттенком — и кто-то из первого ряда подался вперёд.

Цыганка, никто не знает страны, откуда я.

Она тянула ноты нехотя, не шевелилась, только резче заламывала голову набок.

Цыганка, я дочь больших дорог.

Шаг вперёд, вес на другую ногу, и руки медленно раскрылись — они вторили каждому аккорду, пружинящие, легкие. Голос жил отдельно, а бёдра не двигались.

К концу припева руки вывернулись так, как это делают только испанки — обрамляя гордый профиль в живую рамку. На слове «руки» она вскинула глаза, изогнулась, улыбнулась хищно и дерзко, и пальцы защёлкали невидимыми кастаньетами. Запела музыка Роберто в ритме испанских мелодий, и София затанцевала.

Она танцевала фламенко — топала невидимыми каблуками, задирала невидимую юбку, раскрывала невидимый веер, играла на невидимой гитаре и сражалась с невидимым быком. Голос стал южным, сквозил акцент, характерные выходы наверх. Она пела звонко, громко, смотрела в глаза каждому — осознавая свою красоту и непокорность. Я торжествовал.

Припев сменился задумчивой мелодией. Цыганка вновь опустила глаза, сложила руки, делая изящные шаги вбок — тело стало музыкой, тонкими переборами струн во вскинутых руках. Она сама стала гитарой. Голос легко проходил сквозь четыре октавы. А на третьем куплете бёдра задвигались в восточном танце, вторя испанскому ритму — пальцы соединились, спина изогнулась. Она перекидывала волосы с плеча на плечо и вращалась вокруг оси.

Когда я писал эти слова, я думал о горах Ронды. Но даже там, на улицах этого города, я не видел того, что увидел на сцене. Соединив испанскую и восточную манеру, она стала настоящей цыганкой — широкие движения ног, распахнутый взгляд, гортанный голос без переливов.

Последние строчки она пела медленно, опустив глаза, прижимая руки к груди. К последней ноте дошла до центра сцены и приняла ту же позу, в которой стояла в начале. Музыка стихла. Я снова начал дышать. Коллеги сидели, открыв рты. Роберто встал и захлопал — остальные за ним.

Перед нами была не певица и не танцовщица — настоящая артистка. Начинающая, местами прямолинейная, но безусловно талантливая.

София была сдержанна — бестактно равнодушна к восторгам, сунула руки в карманы и покачивалась на носках.

— Я бы хотел услышать «Vivre», — сказал Шарль.

— Мне нужен микрофон стойкой.

— У тебя уже есть переносной, — возразил Шарль.

— Я не могу петь с ним. Это другая песня. Мне нужна опора, — твёрдо сказала она. Винсент закатил глаза и приказал принести стойку.

Я вышел в фойе. Ясно, что я победил. Останется уговорить её на роль — девушка своенравная.

— Привет, друг!

Пьер Граве, мой давний протеже, утверждённый на роль Гренгуара, хлопнул меня по плечу. Я знал, что он ночью улетает в Квебек и зашёл проститься.

— Пьер, ты же сегодня улетаешь?

— Именно, вот зашёл попрощаться. Увижу вас только в июле. Если ты не приедешь на моё турне, дружище.

Пьер жевал жвачку и много говорил, как всегда. Небольшого роста, крепкий, с икрами велосипедиста и длинными волосами в небрежном пучке, в дорожной куртке и джинсах, с рюкзаком на плече. Вечно улыбающийся скромняга с оперным голосом и открытым взглядом — человек, который никогда не был доволен собой. Я заполучил его на роль Гренгуара с огромным трудом: Пьер хотел быть Квазимодо, но с таким голосом это немыслимо. К тому же он не любил Париж и был востребован в Канаде. Но музыка Роберто его убедила.

— Мы, кажется, нашли Эсмеральду, — сказал я. — Неизвестная девушка, даже не певица. Пойди посмотри, она на сцене, сейчас будет петь «Vivre».

Мы вошли в зал и встали у дверей. Маленькая хрупкая фигурка стояла, обхватив микрофон двумя руками и прислонив к нему щёку. Зазвучали первые аккорды фортепиано.

— Издалека она и правда похожа на цыганку, — улыбнулся Пьер.

Голос раздался как будто ниоткуда — из глубины микрофона, из её груди. Высокий, нерешительный, он ангельским колокольчиком пронёсся по залу.

Ночь так прекрасна, а я так одинока, Я не хочу умирать, я всё ещё хочу петь.

— Wow, — Пьер снял рюкзак, расстегнул куртку, всматриваясь в её лицо, и остановился у пятого ряда.

Танцевать и смеяться, я не хочу умереть,

Умереть, не познав любви.

На последних словах она перешла в нижний регистр, полоснув глубокими звуками по внутренностям. Барабанная дробь приготовила душу к сопереживанию — для этого и нужна была эта песня накануне смерти Эсмеральды.

Жить ради того, кого любишь, — руки плавно раскрылись, голос зазвучал как виолончель, разгораясь.

Любить сильнее, чем сама любовь— руки вверх, голос поднялся выше, переступая по октавам.

Давать, ничего не прося взамен— руки потянулись вперёд в просящем жесте и вернулись, голос ушёл вниз так, что я закрыл глаза.

Быть свободной, чтобы выбирать свой путь,

Без проклятий, без запретов.

Быть свободной без богов и родины,

Быть окрещённой проливным дождём.

Она перешла к последнему припеву — ещё на октаву выше. Почти оперный голос, величественный. Она пела, будто хотела докричаться — сильнее, громче. «Жить, так хочу я жить, пока не умру от любви» — глаза закрыты, руки раскинуты. Голос затихал, превращаясь в нежный колокольчик, по щекам катились слёзы. Даже наш жёсткий продюсер пустил слезу — я видел влажный блеск у него на лице.

Последняя нота. Все встали, кто-то крикнул «браво».

Пьер оторвал руки от лица и в три прыжка оказался на сцене. София стояла, прижавшись к микрофону, тяжело дыша. Он нежно провёл рукой по её щеке, вытирая слёзы, — в этом жесте было что-то отеческое. Она подняла глаза к его лицу, пока он гладил её волосы, и бросилась к нему, содрогаясь в рыданиях.

Микрофон был ещё включен. То, что они шептали, было слышно в зале.

— Всё-таки я опять встретил тебя.

— Ты пахнешь так же, как всегда. Молоко и мёд — ничего не меняется.

— Я не знал, что ты можешь петь. Почему ты никогда не пела?

— Я слушала тебя.

— Как мне тебя называть? Я не пойму, кто ты.

— Я назвала всем своё настоящее имя, Пьер.

— София? Серьёзно?

— Да.

— Ты… София?

— Я думаю, да.

— Софи… моя Софи. Поверить не могу.

— Пьер, ты знаешь… На нас все смотрят.

— Мне плевать. Буду обнимать тебя, пока могу. Пока ты не убежала вновь.

В микрофон послышался хрип — она задыхалась. София сползала вниз у него в руках. Пьер подхватил её и понёс за кулисы, бросив на ходу: «Воды, быстро!» Мы бросились следом. Кто-то вызвал скорую, кто-то побежал за водой.

Софи лежала на снегу на свитере Пьера, тот склонился над ней в одной футболке и делал искусственное дыхание — хотя выглядело это скорее как поцелуй. Губы посинели, из глаз катились слёзы. Пьер приподнял ей голову, дал глоток воды и замер, не отрывая от неё взгляда.

— Дыши, пожалуйста, дыши. Ну же, давай.

София прохрипела ещё несколько десятков раз и начала успокаиваться — вдохи и выдохи стали длиннее. Пьер откинул всё прочь, обнял её и покачался из стороны в сторону. Потом взял на руки и понёс внутрь.

Приехала скорая. Пьер объяснил, что у Софии так устроена нервная система: от перевозбуждения спазм горла — не астма, а панические атаки. Он знал это по прошлым приступам: однажды доктор объяснил ему, что делать. Но в этот раз обошлось. Ей меряли давление, спрашивали, как она себя чувствует. «Хорошо», — сказала она и жалась к Пьеру. От поездки в больницу отказалась, подписала бумаги. Врачи уехали.