Анна Рогова – Клетка для колибри (страница 4)

Присутствующие начали расходиться, недоумевая: утверждена София на роль или нет, что у неё за история с Пьером, улетит ли он теперь и позволит ли ей здоровье претендовать на роль.

Остались только я, Роберто и Мария — моя жена, приехавшая за мной на машине. Именно Мария взяла всё в руки:

— Поужинаем впятером. Потом отвезём Пьера в аэропорт — у тебя ведь ночью самолёт?

— Ты улетаешь сегодня? — спросила София с горечью.

— Я никуда не полечу, — решил Пьер.

— Конечно, полетишь.

— Нет.

— Ты полетишь, ты не можешь не лететь.

— Опять хочешь избавиться от меня? — жёстко спросил он и вскочил. — Возьми лучше и выгони меня сразу. Это было бы человечнее, чем вновь и вновь… Знаешь, один доктор жалел своего кота, так отрезал ему хвост по частям. Очень в твоём духе.

— Пьер, не стоит опять, — мягко попросила София.

Он встряхнул головой, сжал губы, закрыл глаза руками.

— Ладно. Пошли ужинать. Или ты хочешь уйти? — с вызовом.

— Нет, я пойду с вами. Конечно, — в её голосе было столько нежности.

Пьер грубо дёрнул её за руку, потом смягчился, обнял и пошёл вперёд. Мария взглянула на меня. Я пожал плечами. Роберто покачал головой — очень сдержанный, несмотря на итальянские корни, он не одобрял публичного проявления чувств. Мария взяла меня за руку — её тепло всегда возвращало меня в реальный мир.

В ресторане Мария выбрала круглый столик, усадила Пьера и Софию рядом в дальнем углу, а мы втроем сели с другой стороны. Роберто заказал цыплёнка, Мария — рыбу, я — эскалоп. Пьер вздохнул, глядя на меню, и заказал для Софии: салат «Нисуаз» с перепелиными яйцами и двойными анчоусами, бокал «Шардоне», чай с мёдом, козий сыр с мёдом и орехами — сначала сыр, потом салат. София забрала у него меню и заказала ему говядину с пюре.

— Аппетита нет, — буркнул Пьер.

— Кусочки в соусе или целый кусок? — спросил официант.

— Кусочки.

Пьер поднес бокал к губам Софии, она немного выпила — щёки подернул румянец, она улыбнулась, смущённо и стыдливо. С ним она была совсем другой — абсолютной девочкой, скромной, с парижским акцентом и изысканными манерами. Никогда не заподозрил бы в ней певицу.

Принесли козий сыр, и Пьер начал её кормить. Отрезал маленькие кусочки, мокал в мёд и подносил к её рту — так сосредоточенно, словно рядом никого не было. Она даже рук не подняла. Мы трое застыли с чашками — момент был слишком интимный. Потом принесли мясо, и София отрезала кусочек, положила сверху пюре и поднесла к его рту. Он невозмутимо открыл, даже не глядя, и принялся жевать. Они кормили друг друга.

— Кто они друг другу? — шепнула Мария, наклонившись.

— Сам хотел бы знать. Девушка — та певица из бара. А Пьер зашёл проститься и вот…

— А пела-то как?

— Спроси у Роберто.

Молчаливый Роберто показал большой палец и по-итальянски поцеловал щепотку. Bellissimo.

Я ткнул Марию локтем — она смотрела на них, открыв рот. Пусть ест, а то ещё потребует от меня того же.

Размышляя, что делать дальше, я думал о Пьере. Турне началось в январе, труппа зависит от него, это их работа, их семьи. Я не представлял обстоятельств, при которых Пьер наплевал бы на всё это. Тем не менее именно так он и сказал. А София смотрела на него жадно — не могла насмотреться. Мало говорила, не двигалась, просто смотрела. И при этом настаивала, чтобы он уехал.

За столом повисла зловещая тишина. Желваки на челюсти Пьера ходили, он втягивал носом воздух и качал головой.

Наконец он наклонился к ней и взял за руку.

— Софи, я прошу тебя…

Она опустила глаза, покачала головой, положила его руку к себе на колени.

— Почему? — шептал Пьер.

— И так больно. Ни к чему всё это.

— Мне не переубедить тебя, — обречённо сказал он. — Ты опять убежишь, если я буду настаивать?

— Да. И теперь навсегда, потому что я сама устала бегать.

Пьер взял её лицо в ладони, заговорил быстро, с жаром:

— Тогда не буду. Только не убегай. Останься с Сержем, с Марией, с Роберто. Они будут рассказывать мне о тебе, и я не сойду с ума. Я буду послушным, не буду тебя искать. Только продолжи эту жизнь. Умоляю. Не губи себя хоть на этот раз. Найди себя.

По щекам обоих катились слёзы.

— Хорошо. Я сделаю, как ты скажешь. Только не звони мне. И не выясняй, где я живу. Иначе я не смогу, понимаешь?

— Понимаю. Я ничего, как всегда, не понимаю, но сделаю, как ты скажешь, — он прижал её к себе.

Я посмотрел на Марию — она опять открыла рот. Пришлось захлопнуть его рукой.

— Дорогая, нормы приличия.

— Да, и они их не соблюдают, — подмигнула моя дульсинея.

— Я думаю, мы должны взять Софию на роль Эсмеральды, — громко сказал Роберто как ни в чём не бывало. — Голос великолепный, пластика на высшем уровне. Верхние ноты слегка кричащие, нижним можно добавить бархатности. Но в целом — очень неплохо. Скажите, София, вы балерина?

Парочка опомнилась. София заложила прядь за ухо.

— Да, долго занималась балетом, даже выступала в Гранд-Опера. Но я не балерина — нет страсти к профессии. Ещё бальными танцами — тоже посредственно, пара десятков турниров.

— Она закончила Парижскую художественную школу, блестяще, — бросил Пьер.

— Вы слишком скромны, — сказал Роберто. — Когда вы начали петь?

— Три года назад я попала в швейцарскую клинику с нервным срывом. Там был доктор, который познакомил меня с преподавателем по вокалу — месье Пике, он тоже наблюдался, творческий человек. Они решили, что мне надо петь вместо таблеток. Мне правда стало легче. Месье Пике занимался со мной четыре месяца, пока меня не выписали, потом порекомендовал мадам Бернадетт здесь, в Париже. Она уже старенькая, кроме меня, учеников нет, но когда-то занималась с самой Эдит Пиаф. Мы до сих пор занимаемся. Если всё плохо, могу петь весь вечер, потом изматываюсь, засыпаю и утром встаю свежей — без лекарств.

— Странно, что вы раньше никогда не пели, — заметил Роберто. — У вас практически оперный голос.

— Вот у Пьера — и правда оперный, — улыбнулась София.

— Это правда, — сказала Мария. — У Пьера не только голос, у него талант. Он проживает каждую песню и умирает в каждом куплете. Этому невозможно научиться.

— О да, — София с гордостью посмотрела на Пьера.

— А сегодняшний инцидент связан с тем нервным срывом? — спросил Роберто, и мне захотелось его придушить. Марии, видимо, тоже — она больно толкнула его локтем.

— Да, — честно ответила София. — У меня бывают панические атаки от сильного нервного напряжения, и я задыхаюсь. Обычно всё проходит само, и не нужно каждый раз так паниковать, — она мило улыбнулась.

— Всё понятно, дорогая, не нужно объяснять, — мягко закрыла тему Мария и грозно посмотрела на Роберто.

— Во сколько самолёт? — спросил я.

— Через три с половиной часа, — хмуро бросил Пьер.

— А вещи? — спросила Мария.

— У вас, пара чемоданов.

— Заедем за ними и в аэропорт, — сказала Мария.

Роберто уехал на такси. Мария, подмигнув мне, предложила Софии поехать с ними провожать Пьера. Та согласилась, конечно.

Всю дорогу до аэропорта они обнимались на заднем сиденье и шептались, обливаясь слезами. Пьер был не в себе — я забрал его паспорт и сам зарегистрировал на рейс в Монреаль. Если он не улетит сегодня, он не улетит никогда, и мне придётся пересматривать эти страдания юного Вертера. Мне этот романтик в Париже был ни к чему — пусть едет в своё турне и оставит мне мою Эсмеральду. Потому что, чтобы она стала настоящей певицей, нужно ещё работать: голос поставить, прессе представить. Это только в кино человек, который неплохо поёт, тут же оказывается на подмостках.

Разлепить парочку после регистрации пришлось почти насильно — я увёл рыдающего Пьера после того, как его дважды объявили в микрофон как опаздывающего. Когда вернулся, сдав его сотрудникам аэропорта, София рыдала у Марии на плече, похрипывая. Я испугался нового приступа, но она достала из сумки таблетки и затихла.

По дороге домой молчала, глядя пустыми глазами в окно. Мария предлагала остаться на ночь — отказалась, назвала адрес. Я проводил её до квартиры, беспокоясь о её здоровье. Она открыла дверь, прошла в спальню и легла в одежде, свернувшись клубочком. Из-под ресниц выпала и смочила подушку влажная слеза. Я снял её ботинки и вернулся к жене в машину.