Анна Полат – 22 кофейных зёрнышка (страница 2)

Мы подписали договор. Синьора Джулия сказала, что это «на три месяца, а потом посмотрим», и я почувствовала себя котёнком, которого разрешили оставить в доме «пока не вырастет». Когда Джулия начала накрывать стол, я обратила внимание, что чашки она ставила строго на одинаковом расстоянии друг от друга. Ложки лежали параллельно краю стола, а салфетки одинаково сложены треугольником.

Она заметила, что я смотрю, и смутилась.

– Scusa… – Она махнула рукой, будто извиняясь. – Vecchia abitudine. (Старая привычка)

Я улыбнулась, стараясь показать, что всё нормально. Но Джулия уже отвернулась и начала медленно, методично, по часовой стрелке протирать столешницу. Три круга. Потом остановилась, посмотрела на тряпку, сложила её вчетверо и положила на край раковины.

Она выдохнула, будто завершила что-то важное.

– Bene (Хорошо), – сказала она себе.

Придя в квартиру, я обошла комнату. Мой чемодан стоял посредине, как молчаливое напоминание, что у меня есть прошлое. Кровать по-прежнему была слишком низкой, окно по-прежнему выходило на бельё и герань в горшке, но теперь эта комната была моей. На три месяца. А там…посмотрим. Я подумала о Джулии, о том, что она походила на женщину, убеждённую, что старость – это состояние, а не возраст. И ей удавалось держать это убеждение в порядке. Она вставала рано, покупала свежий хлеб, следила за осанкой и говорила себе, что у неё ещё всё впереди, хотя именно это «впереди» с каждым годом становилось всё более неопределённым. Страх старости садился рядом и оставался в тишине. Иногда он проявлялся в зеркале. Не в морщинах, нет, Джулия давно с ними смирилась, а в выражении глаз, где вдруг появлялась осторожность, почти робость, словно она боялась занять слишком много места в этом мире. В такие минуты она ловила себя на странной мысли, что ей не столько страшно состариться, сколько стать незаметной.

Я подошла к зеркалу над умывальником и посмотрела на себя. В отражении была женщина, которая не знала, как жить дальше, и всё равно решила попробовать.

 Я долго собиралась, дважды садилась обратно на кровать, проверила замок на чемодане, будто кто-то собирался украсть мои свитера и пару дешёвых романов. Наконец, взяла рюкзак и вышла. На лестнице всё так же пахло жареным хлебом и ещё мятой. Внизу синьора Джулия что-то напевала, перемежая итальянские слова с гортанными вздохами, я кивнула ей и быстро выбежала на улицу. Город сразу набросился на меня, воздух был такой влажный, как будто я дышала над супом, а солнце било по лицу без стеснения. Крики торговцев перемешивались с запахами рыбы, кофе и апельсинов. Я сделала несколько шагов и поняла, что не знаю, куда идти. Достала телефон, но карта в нём зависла. Конечно. Прекрасное начало новой жизни. Рынок кипел, люди толкались, перекрикивались, торговались так яростно, будто речь шла о жизни и смерти, а не о килограмме помидоров. Я пыталась протиснуться между лотками, но постоянно кому-то мешала.

– Bella! (Красавица) – крикнул кто-то сбоку.

Я обернулась. Мне махал старик в белом переднике, на его лавке была гора апельсинов, сверкающих, как лампочки.

– Vuoi? (Хочешь) – Он поднёс один фрукт ближе.

Я выдавила улыбку.

– Si. Grazie. (Да. Спасибо)

– Trenta centesimi. (Тридцать центов)

Я полезла в карман и достала горсть мелочи, пыталась вспомнить, сколько центов в евро, но мозг отказался сотрудничать. В итоге я протянула всё сразу. Старик выбрал нужное, остальное зажал в моей ладони.

– Per fortuna. (На удачу)

Он так уверенно махнул головой, и я поняла, что это действительно на удачу. Я кивнула в ответ, сжимая апельсин в руке как талисман. Дальше я пошла, чувствуя себя уже чуть увереннее. Я купила первый фрукт. Я почти местная. На витринах лежали огромные головки сыра и неприличного размера колбасы. Маленькие старушки сидели у дверей и, наверно, комментировали мою походку. Дети бегали босиком, визжа и что-то распевая. И вся эта жизнь кипела без меня, но я всё равно чувствовала, что мне здесь рады. Впереди я увидела в лавку с надписью Alimentari (Еда). Внутри за прилавком стояла женщина лет пятидесяти с крашенными фиолетовыми волосами и яркой помадой. Она разговаривала с пожилой покупательницей, и обе над чем-то смеялись. Я вошла и встала в сторонке, ожидая своей очереди. Старушка, наконец, ушла, и продавщица повернулась ко мне.

– Sì (Да)? – Она окинула меня быстрым оценивающим взглядом.

Я глубоко вдохнула.

– Buongiorno. Io… io cerco…(Я ищу) – Я запнулась, пытаясь вспомнить слово «молоко». – Latte?

Продавщица нахмурилась.

– Cosa (Что)?

– Latte, – повторила я громче, будто громкость могла компенсировать мой ужасный акцент.

Она посмотрела на меня так, будто я говорила на марсианском.

– Non capisco (Не понимаю).

Чёрт. Чёрт. Чёрт. Я попыталась объяснить жестами. Сложила руки, будто держу стакан. Потом изобразила, что пью.

Продавщица фыркнула.

– Acqua (вода)?

– No! – Я замотала головой. – Latte! Milk! (молоко)

И тут в отчаянии, сделала то, о чём мгновенно пожалела. Я изобразила руками корову. Подняла руки к голове, будто это рога, и сказала:

– Muuu… (мууу)

На секунду воцарилась тишина. Продавщица уставилась на меня. Потом её лицо дрогнуло, и она громко расхохоталась, так что слёзы выступили у неё на глазах.

Она обернулась к двери, ведущей в подсобку, и крикнула:

– Niko! Niko, vieni! Devi vedere questo! (Нико, иди сюда! Ты должен это увидеть!)

О боже. Она зовёт кого-то ещё. Из-за двери вышел мужчина лет тридцати в фартуке, с мукой на руках.

– Che cosa (Что)? – Он вытирал руки о полотенце.

Продавщица показала на меня пальцем, еле сдерживая смех:

– Lei… lei fa la mucca! (Она корова)

И она изобразила мой жест с рогами. Нико посмотрел на меня, потом на неё, и тоже засмеялся. Я почувствовала, как лицо вспыхнуло. Уши горели. Хотелось провалиться сквозь землю, выбежать отсюда и никогда не возвращаться. Идиотка. Полная идиотка. Зачем я вообще сюда приехала? За моей спиной кто-то хихикнул. Я обернулась. В дверях стояла старушка в чёрном платке, та самая, что только что ушла. Она вернулась, видимо, услышав смех и теперь смотрела на меня с любопытством.

Продавщица, наконец, прекратила смеяться, вытерла глаза и взяла себя в руки.

– Va bene, va bene…(хорошо) – Она всё ещё улыбалась. – Latte. Capito. (Молоко. Поняла)

Она развернулась, достала из холодильника бутылку молока и поставила её на прилавок. Потом посмотрела на меня, и в её глазах всё ещё плясали искорки смеха.

– Tourist? (Туристка)

Я сглотнула комок в горле.

– No. Io… vivo qui (Нет, я живу здесь).

Продавщица подняла брови.

– Ah. – Она переглянулась с Нико. Потом кивнула, будто приняла какое-то решение. – Bene (хорошо).

Протянула мне бутылку.

– Due euro (два евро).

Я дрожащими руками достала деньги и положила их на прилавок. Схватила бутылку и развернулась к выходу.

– Aspetta (Подожди)! – окликнула меня продавщица.

Я замерла. Она подошла ближе, взяла со стойки маленький листок бумаги и что-то быстро нацарапала. Потом протянула мне. На листке было написано: Latte – milk Pane – bread Acqua – water (молоко, хлеб, вода).

Продавщица похлопала меня по плечу.

– Domani… vieni ancora (Завтра… приходите снова). – Она улыбнулась, но теперь это было насмешкой.

Я посмотрела на листок.

– Grazie (спасибо), – выдавила я.

– Prego, mucca (Пожалуйста, корова), – сказала она и снова фыркнула.

Нико за её спиной покачал головой, но тоже улыбался. Я вышла из лавки, сжимая бутылку молока, апельсин и листок бумаги. Ноги дрожали, лицо всё ещё горело. Внутри клубком сидели стыд, унижение и странное, неожиданное облегчение. Я была идиоткой. Полной идиоткой. Но они не выгнали меня. И сказали: «Приходи завтра».

Я остановилась у стены дома, прислонилась к ней и закрыла глаза. В Москве я бы никогда не позволила себе выглядеть так глупо. Я бы развернулась и ушла после первого непонимания. Я никогда не стала бы изображать корову. Но здесь… здесь я была никем. И, может быть, это давало мне право ошибаться. Я разжала кулак и посмотрела на листок. Слова были написаны неровно, но разборчиво. Latte. Pane. Acqua. Первые три слова моего нового языка, добытые ценой унижения и смеха. Я сложила листок и сунула его в карман. Потом подняла голову, вдохнула влажный воздух, пахнущий морем и жареным хлебом, и пошла дальше. Да, я здесь чужая. Но впервые за долгое время я была чужой по своей воле, и это оказалось легче, чем быть чужой дома.

На кухне синьора Джулия стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле, напевая старую песню. Когда она заметила меня, то резко оборвала мелодию на полуслове, будто я поймала её на чём-то неприличном.

– Ah, bambina! – Она вытерла руки о полотенце.

Джулия подошла ближе и неожиданно взяла моё лицо в ладони. Её руки пахли луком и лавандовым мылом. Она посмотрела мне прямо в глаза так пристально, что мне стало не по себе.

– Tu sei forte (Ты сильная), – сказала она серьёзно. – Capito (Поняла)?

Я не знала, откуда она это взяла. Я не чувствовала себя сильной. Скорее – потерянной.