Анна Полат – 22 кофейных зёрнышка (страница 14)

Он налил ещё вина.

– Ты очень эмоциональная, – продолжил он. – Это прекрасно, но иногда тебе нужно остыть. Я знаю как. Моя мать была… эмоционально нестабильной. В один день она плакала, в другой смеялась, а потом на пару дней исчезала.

– А если я не хочу остывать? – спросила я почти шёпотом.

– Тогда ты будешь страдать, – сказал он мягко. – А я не хочу, чтобы ты страдала.

Он сказал это как отец, который объясняет дочке, почему нельзя есть мороженое перед сном. И на секунду во мне возникло ощущение, что я снова в прошлых отношениях. Только в этот раз всё красивее, элегантнее, но суть та же: тебе объясняют, как правильно чувствовать.

– Значит, эмоции для тебя опасны? – спросила я.

– Неконтролируемые, да, – ответил он. – Особенно женские.

– А для меня опасно, когда мои эмоции кто-то пытается отрегулировать.

Он долго смотрел на меня.

– Ты не понимаешь, – наконец сказал он. – Я хочу, чтобы тебе было легче.

– Мне становится легче, когда мне разрешают быть разной. И даже иногда неудобной! – ответила я.

После этого разговора я стала чаще замолкать. Когда он говорил, я слушала. Однажды я заплакала у него в машине. Была длинная неделя, жара, тоска, не прожитая злость, и ещё эта вечная его уверенность. Я сидела, смотрела в окно и не могла остановить слёзы.

Он молчал. Потом сказал:

– Ты стала слишком напряжённой. Надо съездить на выходные в спокойное место. Я всё организую.

Не спросил: «Почему ты плачешь»? Не обнял. Он сразу предложил решение, и в этом решении не было места моим чувствам. Только функция: устранить, заменить, сгладить.

Я сидела в маленьком кафе на углу, где подают самый кислый капучино в Палермо и самые лучшие пирожные с рикоттой. Заведение было шумным, солнечным и полным жизни. Именно таким, как мне нравилось до… До Леонардо. Сейчас всё казалось неуместным. Слишком ярким. Слишком живым. Я достала блокнот и начала рисовать, как всегда, что-то абстрактное. И вдруг услышала за соседним столиком фразу:

– …если ты рядом с ним теряешь себя это не любовь. Это договор о молчании.

Я подняла голову. Две женщины, лет сорока и шестидесяти. Мать и дочь. Или подруги? Они пили кофе и говорили громко, по-итальянски, с жестами и страстью.

И в этот момент у меня внутри щёлкнуло, как будто я услышала собственную мысль, произнесённую чужим голосом. Я встала, подошла к зеркалу в туалете кафе. На мне был бежевый пиджак, джинсы, прозрачный блеск для губ, почти нейтральное лицо и глаза без внутреннего света. Я поняла, что за последние недели ни разу не говорила с собой по-настоящему. Всё было в режиме: «Успокойся. Не преувеличивай». Я захотела назад к той, которая бредит на кухне, ревёт под фильмы и поёт в душе так фальшиво, что соседи, наверное, крестятся.

Леонардо прислал сообщение: «Сегодня у меня встреча, но я освобожусь к восьми. Заберу тебя. Надень то синее платье, в нём ты особенно красива». Я нажала «ответить». Потом стёрла, открыла сообщение заново и написала: «Мне нужно немного побыть собой. Без рекомендаций. Надеюсь, ты поймёшь». Я не знала, что он ответит и будет ли продолжение. Но я точно знала, что сейчас я выбрала себя. И это было чертовски трудно, и чертовски правильно.

После того сообщения прошло несколько дней. Мы встречались ещё дважды с той самой тяжестью в воздухе, которую уже нельзя было игнорировать. Первая встреча была в кафе, том самом, где я впервые почувствовала себя чужой в его мире. Он снова говорил об организации жизни, порядке и том, как важно «не распыляться на ерунду». Я слушала и пыталась согреть внутри ту девушку, которая полюбила яркие цвета и бесшабашные мечты.

– Анна, – сказал он тихо, – если хочешь быть с кем-то, кто тебя понимает, нужно иногда ставить свои чувства на паузу. В противном случае – это бесконечные конфликты и разочарования.

Я посмотрела на него и увидела в глазах не мужчину, а диктатора, который верит, что знает, что лучше для всех. И вдруг осознала, что устала пытаться вписаться в этот шаблон. Мы молчали. Я подумала, что возможно, лучше бы мне просто уйти.

Следующая встреча произошла через неделю, уже в его квартире, просто привычный ужин, обсуждение планов, правил и того, как мне следует «вести себя» в новой стране.

– Ты меня не понимаешь, – выдохнула я, не скрывая усталости. – Мне нужно быть собой, а не твоей копией.

Он только пожал плечами.

– Я пытаюсь помочь тебе стать лучше. Если ты этого не видишь, значит, мы идём разными дорогами.

Именно тогда, я почувствовала, что пора сказать «прощай».

После той последней встречи я долго сидела в своей комнате, наблюдая, как солнце медленно садится за сицилийские крыши. Свет окрашивал стены в тёплые оттенки, но внутри было холодно и пусто. Я перебирала в голове все наши разговоры, как старые записи, которые уже потеряли смысл. Каждое его слово звучало теперь как оковы. Цепь, в которую я сама себя вольно или невольно заковала.

Ночью я не спала. Каждую секунду чувствовала, как внутри что-то ломается и одновременно рождается хрупкое, но бескомпромиссное желание жить по своим правилам.

Утро встретило меня нежным солнцем и шумом города. Палермо просыпался медленно: запах свежей выпечки пробивался в окна, где-то дети бежали в школу, крича на итальянском, как будто это был их ритуал пробуждения. Я лежала в кровати, пытаясь почувствовать, что сейчас происходит внутри? Страх? Грусть? Облегчение? Всё смешалось в одном клубке. Мне казалось, что я иду по канату, который раскачивается под ногами. Каждый шаг – это вызов себе и миру. Но в момент, когда я закрыла глаза и глубоко вдохнула, где-то в глубине прозвучал тихий голос: «Ты свободна».

За окном кто-то смеялся, ветер играл с занавесками, я улыбнулась сама себе и поняла, что впереди новая глава. И это было так волнительно, что хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

Глава 5

Проснулась я от ощущения, что что-то сломалось. Не как в детстве, когда у куклы отвалилась голова, и ты понимаешь, что теперь у тебя две игрушки вместо одной, а как будто внутри что-то щёлкнуло и выключилось. Я лежала в кровати с открытыми глазами и слушала, как кто-то внизу ругается по-итальянски, как звенят колокола церкви Санта-Мария-дель-Аммиральо и как тихо, почти незаметно потрескивает моя жизнь. Впервые я не хотела ничего исправлять в себе. Не хотела становиться лучше, стройнее, успешнее и ещё на чём там обычно настаивает внутренний контролёр с погонами. Хотелось просто… встать, и это было подозрительно.

«Или я выздоровела, или умерла», – подумала я и пошла на кухню проверять пульс через чашку кофе.

На кухне тосты подгорели, чашка треснула, окно запотело от сырости. За окном пальма качалась на ветру, сбрасывая сухие листья на мокрый асфальт. Раньше я бы ругала себя за невнимательность, за то, что даже не могу нормально поджарить тост, сейчас я просто выбросила угли в мусорку и налила кофе в треснутую чашку.

– Тосты горят значит, я что-то делаю, – пробормотала я вслух. – А чашка треснула на счастье.

Я села за стол, передо мной лежала красивая, почти девственная тетрадь. С прошлого раза в ней было всего три фразы:

 1. «Я уехала».

 2. «Пальма под окном».

 3. «Паника по утрам – это тоже традиция».

 Я открыла тетрадь на новой странице и добавила четвёртую: «А вдруг я в порядке?» Рука дрогнула, и буквы вышли кривыми. Эта фраза прозвучала страшнее, чем если бы я написала: «Я больше не хочу жить». Потому что если я не сломана, то и чинить нечего. А чем тогда заниматься? Кто я без этого вечного проекта под названием «Работа над собой». Я закрыла тетрадь и посмотрела в окно. Сосед на балконе напротив неспешно, как будто у него не было других дел, поливал герань из старой пластиковой бутылки. Вода стекала тонкой струйкой, герань кивала тяжёлыми красными головками, а сосед стоял в выцветшем халате и курил. В этом была какая-то простая, почти неприличная мудрость, которую я только начинала понимать: может, счастье – это когда ты можешь спокойно поливать цветы, не думая, правильно ли ты это делаешь.

Телефон завибрировал, пришло сообщение от мамы: «Ты там как? Уже нашла работу получше? Познакомилась с кем-нибудь?»

Пальцы сжались вокруг чашки, трещина под больши́м пальцем стала шире, ещё чуть-чуть и она треснет пополам. Дыхание застряло где-то между рёбрами. Старый рефлекс: оправдаться, объяснить, доказать, что я не зря трачу время. Я посмотрела на экран, потом на тетрадь и дальше взгляд переместился на соседа с геранью. Пальцы зависли над клавиатурой, но потом я просто выключила телефон и положила экраном вниз. Сердце колотилось, как будто я совершила первое за тридцать два года преступление. Сегодня я решила быть с собой, а не отчитываться перед комиссией по проверке правильности жизни.

Я сварила себе ещё кофе без пенки и молока, зато с горечью, как и положено честным чувствам, и села у окна. На коленях покоилась та же тетрадь. Перед глазами стояла влажная улица Палермо, где собака гонялась за голубем, а я за смыслом жизни. Я открыла тетрадь и написала: «Если я в порядке, почему же мне всё равно тревожно?» Ответ пришёл быстро в виде внутреннего голоса моей бабушки: «Потому что ты слишком много думаешь. А надо просто жить и вкусно кушать». Не удовлетворившись этой «мудростью поколений», я решила поговорить с собой уже как взрослый человек. Вопрос был простой: «Когда я вообще начала верить, что со мной что-то не так?» и в этот момент внутри словно открыли старый ящик и воспоминания посыпались одно за другим.