Анна Полат – 22 кофейных зёрнышка (страница 15)

Первый класс. У всех есть ластики с блёстками, а у меня советская «резинка», которая стирала вместе с буквой половину тетради.

Десятый класс. Кабинет литературы. Я плачу над «Гранатовым браслетом», все смеются, и учительница сказала, что я слишком чувствительная и таким в жизни тяжело.

Университет. Психфак. Мы изучали неврозы, и я в каждом видела себя. Особенно в параграфе про тревожно-избегающий тип привязанности.

 Я усмехнулась, выходит, я годами таскала в себе диагнозы, которые сама же и поставила. Без врача и анализов просто взяла и поверила, что раз чувствую не как все, значит, это не правильно. Так и жила с книгами по самопомощи на полке, списком того, что надо исправить в голове и с ощущением в теле, будто я старый жигуль, которому каждое утро надо стучать по капоту, чтобы он завёлся.

Я решила поставить чайник и заварила мяту, потому что она пахла детством и бабушкиным огородом. Я чувствовала себя не просто человеком с разбитым сердцем, а почти гуру, который решил отпустить всё ненужное, попивая зелёное варево. Телефон лежал рядом в режиме полёта. Моя душа тоже находилась в режиме полёта, но с пересадками и задержкой. Рядом стояла простая свеча из супермаркета за 2 евро, я зажгла её и подумала: «А может, духовность – это не про смысл жизни, а про то, чтобы никто не трогал тебя до девяти утра?» За окном взвизгнул мопед и кто-то заорал: «Марчелло иди сюда, сволочь!» Потом хлопнула дверь, залаял пёс и снова наступила та самая южная тишина, пропитанная пылью и запахом жаренного. Я не медитировала и не искала знаков Вселенной в виде облаков, я просто сидела в тишине и вдруг поняла, что так тоже можно. Ко мне пришла, на мой взгляд, гениальная мысль, что если Иерофант – это тот, кто передаёт знание, то, может, я и есть себе Иерофант? Только слегка растрёпанный, в пижаме с катышками и кофейным следом на тетради. И я поняла, что это не просто утро, это инициация в жизнь, где я, наконец, доверяю себе. За окном снова пробили колокола, и голуби с карниза взлетели, наверх прочертив небо серыми штрихами. Я надела сандалии, взяла сумку и вышла на улицу в этот тёплый день, где меня никто не ждал.

Следующим утром я подумала, что если в начале новой жизни тебя никто не инициировал в шаманы – инициируй себя сама. Я заварила чашку ромашкового чая, потому что кофе вызывает у меня диалог с внутренним критиком на повышенных тонах, открыла тетрадь и написала сверху: «Мои утренние практики. Версия 0.1 не для перфекционистов». Я решила, что каждый день буду делать три вещи: не смотреть в телефон хотя бы полчаса после пробуждения, задавать себе один вопрос и пытаться найти на него нетоксичный ответ и ничего из этого не превращать в обязанность, потому что иначе мой внутренний контролёр снова вылезет и начнёт отчитывать за недостаточную глубину самопознания.

Первое утро прошло почти идеально. Я встала, не полезла в телефон, вместо этого посмотрела в окно. Пальмы, солнце, сосед, курящий на балконе в халате с тиграми. И это, знаете ли, уже зрелище, достойное «практики осознанности». Потом я записала вопрос: «Что я чувствую сейчас?». Ответ пришёл мгновенно: «Симпатичную пустоту. Как в холодильнике после генеральной уборки. Ничего нет, но зато чисто» и мне это понравилось, потому что раньше в моей голове был не холодильник, а вокзал с поездами, криками, и ещё бабушкой, продающей страхи на развес. Теперь наступила тишина, и пусть пока не знаю, что туда положу, но точно не старую колбасу из чужих ожиданий.

На третий день я поняла, что никакие практики не работают, если ты в них не веришь. А вот если веришь, то даже мытьё чашки превращается в буддийский ритуал. Сегодня я мыла свою любимую и единственную целую кружку и думала, что как же приятно вычищать что-то от налёта. Жалко, с мозгом так не выйдет. Потом решила добавить в свою утреннюю рутину музыку. Подумала поставить себе что-то итальянское, но не оперу, я пока не доросла до того, чтобы слушать трагедии натощак. Выбрала старый джазовый альбом, где саксофон звучал так, как будто он в депрессии, но не сдаётся. Я поняла, что впервые наслаждаюсь утром, которое не построено вокруг пользы. Не проснуться – зарядка – вода с лимоном – благодарности – аффирмации – визуализации – инфаркт. А просто: проснуться – помолчать – послушать музыку. Иногда съесть булочку с маслом и без вины.

На четвёртый день я поймала себя на мысли, что мне нравится быть с собой. Без спецэффектов и страстей, от которых потом три дня выворачивает наизнанку. В этот день я даже без причины накрасилась, просто так, для себя, посмотрела в зеркало и сказала:

– Ну, здравствуй.

На улицу я вышла с ощущением, что пахну мятой и покоем. Сосед на балконе с сигаретой в зубах, смотря на меня, кивнул, и я кивнула в ответ. Мы ничего не сказали, но в этом было всё: он понял, что я пришла в себя, а я поняла, что это и есть главное возвращение.

Кафе называлось Dolce Vita и, надо сказать, назвали его с изрядной долей иронии. Внутри пахло подгоревшим молоком, столики были липкими, а бариста выглядел, как будто жизнь его глубоко разочаровала. Но солнце било в окна, за ними цвели олеандры, и я решила, что это сойдёт за сладкую жизнь. Заказав капучино и корнетто, слоёную булочку с кремом, я села у окна. С собой у меня был блокнот, ручка и намерение записать что-нибудь гениальное вроде: «Когда ты перестаёшь спасать других, ты находишь, что давно пора спасти себя», но вместо этого записала: «Булочка вкусная. Сахар – враг, но такой обаятельный». Раньше я бы съела половину и потом час корила себя за слабоволие и искала в интернете, сколько приседаний надо сделать, чтобы сжечь лишние калории.

После кафе я случайно оказалась на незнакомой улице. Свернула не туда задумавшись, почему вообще «работа над собой» звучит как наказание, а не как приятная прогулка по душевному парку. Улица была узкой, вымощенной серым камнем, стёртым до блеска поколениями ног. Дома стояли вплотную друг к другу, балконы нависали так низко, что, казалось, протянешь руку и достанешь до развешанного белья. Где-то пела канарейка в клетке, кто-то готовил обед и пахло томатами.

На углу я увидела магазин. Он был таким незаметным, что его легко можно было пройти мимо. Простая деревянная дверь цвета выцветшего мха, потрескавшаяся от времени и солнца. Над ней висела маленькая медная табличка с гравировкой: Cose per l’anima (Вещи для души). Витрина была крошечной, одно окно, за которым стояли свеча в глиняном подсвечнике, раскрытая книга и старая бронзовая статуэтка женщины с поднятыми руками. На стекле белой краской аккуратным почерком было выведено: Entra. Non aver paura (Входи. Не бойся).

Я немного зависла, потому что фраза «вещи для души» звучит как-то подозрительно. Что там? Мягкие тапки? Книга про чакры? Амулеты от сглаза? Но меня потянуло внутрь. Дверь открылась с тихим скрипом, и над головой зазвенел колокольчик с глухим звуком. Я вошла и на секунду замерла на пороге, потому что внутри было не то, чего я ожидала. Каменные, неровные стены, побелённые известью, но так, что кое-где проступал старый кирпич. На них висели зеркала в резных рамах, потемневшие от времени, гравюры с изображением святых и языческих богинь, венки из сухих трав лаванды, розмарина, шалфея. Пахло корицей, ладаном, старой бумагой и чем-то ещё тёплым, древним, будто этот запах пришёл из другого века и застрял здесь, между стенами.

Потолок был низким, с деревянными балками, на которых висели связки сушёных цветов, стеклянные подвески, ловцы снов из перьев и ниток. Они покачивались от сквозняка, отбрасывая на стены причудливые тени. Света было мало. Он скупо проникал сюда через маленькое окно витрины. Настоящие восковые свечи горели неровным пламенем, которое вздрагивало и плясало, как живое. Пол был каменным, покрытым старыми персидскими коврами с потёртыми узорами, которые когда-то были яркими.

Я медленно прошла вглубь. Деревянные массивные полки стояли вдоль стен. На них было много книг. Старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках. Некоторые лежали стопками, другие стояли вертикально, подпёртые бронзовыми статуэтками Будды, Мадонны, египетской кошки и греческой богиней с вазой. Названия книг были на разных языках. Рядом с ними лежали десятки колод таро, в коробочках, обёрнутых бархатом или шёлком.

Дальше красовались настоящие, ручной работы свечи. Высокие, тонкие, толстые, витые. В глиняных подсвечниках, в стеклянных стаканах, просто на блюдцах. Одни пахли лавандой, другие – сандалом, третьи – морем и дождём. На одной из полок находились эфирные, настоянные на травах масла в тёмных стеклянных пузырьках. Рядом лежали мешочки с сушёными растениями: ромашка, зверобой, роза, полынь, и каждый подписан старинным почерком. В углу, на низком столике, стояла керамическая широкая, расписанная вручную синими узорами чаша. В ней лежали камни: розовый кварц, аметист, чёрный обсидиан, лунный камень. Они блестели в свете свечей, как будто внутри каждого была заперта своя маленькая вселенная. Я остановилась перед полкой с блокнотами. Одни были в кожаных обложках, потёртых, с медными застёжками, другие – в ткани, вышитой вручную, а третьи – в мягкой замше, которая так и просила, чтобы её погладили.