Анна Полат – 22 кофейных зёрнышка (страница 13)

– Ты всё усложняешь.

– Ты слишком чувствительная.

– Ты просто устала, тебе показалось.

Старые слова. Но пока я делала вид, что всё в порядке, потому что он был обаятельный. Лео держал пространство и смотрел на меня так, как будто знал, кто я. И это было… притягательно.

Леонардо проводил меня до дома и остановился на углу не навязываясь. Улица была почти пустой, лишь редкие фонари бросали мягкий свет на тротуар.

– Мне было приятно.

– Мне тоже, – ответила я, не в силах точно разобрать, это правда или желание соответствовать.

Леонардо встал рядом, и между нами повисла тишина, похожая на бархат. Я ощущала тепло его тела, едва заметное, но проникающее в меня как электрический ток. Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже. В этот момент весь мир за пределами этой улицы перестал существовать, остались только мы, тихий вечер и запах его парфюма со смесью древесного сандала, свежести и чего-то глубоко мужского почти животного, который сводил меня с ума. Его взгляд задержался на моих губах, и внутри меня забилась смесь тревоги и сладостного ожидания. Я хотела отвести взгляд, но не смогла, он как магнит притягивал меня, и каждая клетка моего тела кричала: «Сдайся». Я чувствовала, как напряглось моё тело, по спине пробежала лёгкая дрожь, а сердце начало биться быстрее, отражая внутренний огонь, который он разжёг своим присутствием. Мы стояли так, почти касаясь друг друга.

Он протянул руку. Я вложила в неё свою, и на секунду почувствовала, что мне хочется, чтобы он меня удержал. Чтобы всё стало понятно. Чтобы я перестала сомневаться. Чтобы кто-то просто решил за меня, как жить. Но тут же испугалась этой мысли, на этот раз я хотела остаться с собой. Хотела… Но не знала как.

Через несколько дней Леонардо пригласил меня в музей архитектуры. Точнее, он не совсем «пригласил» – скорее, сообщил.

– В субботу ты свободна? – спросил он.

– Вроде да, – ответила я, раздумывая, стоит ли уточнять, что суббота – мой день стиральной машины, душевной тишины и попыток понять, зачем я вообще сюда переехала.

– Отлично. В 11:30 я заеду, надень удобную обувь.

Он сказал это так, будто знал, что я ношу, куда хожу, и когда мой мозг в рабочем состоянии. И я опять… согласилась. Потому что, если мужчина говорит с такой уверенностью, внутри сразу поднимается голос: «Ну он же знает, что делает. Наверное, это и есть быть в надёжных руках»?

Он действительно приехал на машине в 11:30. Уточню: чёрный «Альфа Ромео», чистый до зеркального блеска, внутри не было ничего лишнего, даже ароматизатора. Всё было стерильно и выверено, как его речь, жесты, складки на рубашке. Путь в музей занял минут двадцать. Всё это время он рассказывал, как раньше преподавал в Риме, как скучал по Палермо, как устал от «псевдодемократии в архитектуре», я кивала, не совсем понимая, что именно он имеет в виду, но звучало впечатляюще. Я пыталась ловить себя на мыслях, нравится ли он мне как человек? Или я просто… очарована внешностью?

В музее он повёл себя как экскурсовод из документального фильма. Говорил медленно, размеренно, будто знал, как укладываются слова в мою голову. Иногда он останавливался и смотрел на меня с выражением: «Ну ты же поняла, да? Это важно». Я слушала, восхищалась и одновременно чувствовала, что внутри где-то нарастают мысли, которые стыдно думать: «А он вообще интересуется мной? Или я здесь для антуража»? В какой-то момент мы остановились у макета старого кафедрального собора. Я сказала, что мне он кажется немного пугающим, слишком монументальный, словно создан, чтобы подавлять.

– Пугающим? – удивился Леонардо. – Нет, Анна, ты просто неправильно его воспринимаешь. Это не про подавление. Это про вечность, про порядок.

Он говорил с лёгким укором, как учитель, у которого ты опять не сделала домашку. Я смутилась, глупо улыбнувшись, хотя внутри пронеслось: «А почему я должна воспринимать вещи правильно?». Не давая ответа, я уставилась на миску с декоративными, глянцевыми лимонами, стоявшую на подоконнике. Они были идеальными, но фальшивыми и совершенно не пахли.

После музея он повёл меня в ресторан, без вопроса хочу ли я этого.

– Здесь лучшие равиоли в городе. Ты ела с рикоттой и лавандой?

Я не ела. Я и не думала, что такое вообще бывает, и сказала:

– Нет, но хочу попробовать.

Он кивнул с удовлетворением, как будто это был правильный ответ. Пока мы ели, он рассказывал о своём детстве. О том, как отец учил быть «точным». Что на кухне не должно быть беспорядка и чтобы иметь вес в этом мире, нужно быть последовательным.

– Мир хаотичен, Анна, – сказал он. – Мы либо структурируем его, либо он разрушает нас.

Я кивала, но внутри чувствовала, что мне хочется встать и уйти. Потому что я не про структуру, я про хаос. Про то, что жизнь иногда течёт по кривым дорожкам, но в этом и есть её прелесть.

Он проводил меня домой, не спрашивая, устала ли я и что я чувствую. Он просто делал то, что считал «правильным». Мы снова стояли возле моего дома, не решаясь переступить последнюю, самую тонкую грань. Вечер был тёплым, излишне доверчивым, и в нём как будто всё нарочно замедлилось, и даже свет фонаря, под которым мы остановились, казался мягче обычного, почти интимным. Я держала в руке ключи, металл холодил ладонь, возвращая к реальности, и всё же она не спешила. Лео стоял слишком близко, не касаясь, но так, что между нами возникло напряжение, от которого кружилась голова сильнее, чем от вина. Его взгляд был внимательным, и мне показалось, что он видит меня насквозь. Я решила первой нарушить это хрупкое равновесие и чуть приподняла голову, проверяя, не отступит ли он. Лео не отступил. Наши дыхания смешались, и в этом мгновении я почувствовала, как всё внутри сжалось в предвкушении. Его рука медленно поднялась и коснулась моей щеки. Это прикосновение было таким бережным, что в нём было больше признания, чем страсти. Его губы были тёплыми, уверенными и в то же время сдержанными, словно он держал тормоз внутри себя. Я ответила слишком искренне, и от этого внутри что-то вспыхнуло, как сухая трава от искры. Мир сузился до губ, ладони на моей щеке и собственного учащённого пульса. В этот момент Лео отстранился. Он провёл больши́м пальцем по моей скуле, как будто извиняясь за это отступление, и тихо сказал:

– Нет, подожди. Это слишком быстро, я не хочу так. Это не правильно.

Я ошарашенно кивнула, не веря его словам.

– Спокойной ночи, Анна, – сказал он мягко.

– Спокойной ночи, Лео.

Он ушёл, не оглядываясь, а я ещё долго стояла под фонарём, чувствуя на губах след поцелуя. И знаете, что самое странное? Я почти поверила, что это и есть забота.

Всё началось с маленького замечания.

– Ты носишь слишком яркие цвета.

Я в тот день была в оранжевом сарафане. В нём я чувствовала себя как цитрусовая богиня. Как мандарин, который сбежал с новогоднего стола и начал жить свою жизнь. Но Леонардо смотрел на меня так, будто я пришла на похороны вкуса.

– Я просто обожаю тёплые оттенки, – пробормотала я, по инерции улыбаясь.

Он кивнул.

– Понимаю. Но тебе бы пошло что-то более приглушённое. Глубокое, как ты сама.

И вот это «как ты сама» прозвучало почти как диагноз. Мол, не высовывайся, сиди тихо, сливайся с фоном. Сначала я подумала: «ну, бывает, мужчина с чувством вкуса, он же архитектор, они всё видят по цветовой палитре. Наверное, это забота? Он же хочет, чтобы я выглядела гармонично. И вообще, я слишком чувствительно реагирую. Да»?

Потом была история с губной помадой. Я накрасила красной, как у Софи Лорен, и вышла к нему с намерением быть женщиной с характером. Он молча поцеловал меня в щёку, но потом, уже за столиком в кафе, сказал:

– Красный немного «агрессивен» для тебя.

Я не ответила, как обычно, только улыбнулась. Улыбка – мой старый защитный механизм. Иногда мне кажется, я могла бы улыбнуться даже полицейскому в момент ареста.

Позже он стал «легко» комментировать меня.

– У тебя очень интересное чувство цвета. Необычное. Чуть-чуть… хаотичное, – говорил он, делая паузу, как будто оставлял пространство для самокритики.

Я благодарила, но внутри всё чаще слышала тревожный колокольчик. Перед встречей я начала думать: «А что надеть? А как я скажу? А вдруг я слишком громко смеюсь?» Я перестала носить яркое. Отложила красную помаду. И всё это не потому, что он что-то прямо запрещал. Нет. Он просто «давал рекомендации». С добротой и уверенностью.

– Ты же хочешь быть лучше, правда?

Иногда я слышала в его фразах голос своего бывшего мужа:

– Не драматизируй.

– Это всё твоя чувствительность.

– Ты воспринимаешь всё слишком бурно.

Я думала, что ушла от этого, что больше не буду в отношениях, где кто-то «лучше знает». Но видимо, привычка быть удобной не уходит так быстро. Она сидит в теле, жестах, в том, как ты держишь вилку и какие выбираешь слова.

В какой-то вечер я плакала от странного внутреннего чувства, что теряю себя, даже не успев до конца найти. Потом вытерла слёзы, надела нейтральную кофточку цвета «взрослая зрелость», улыбнулась в зеркало и пошла на встречу.

Это был обычный вечер. Мы сидели у него на балконе: вино, сыр, разговоры. Его квартира была такой же, как он сам. Ровные линии, минимум вещей, нейтральные цвета. Никаких следов спонтанности. Даже книги стояли, как будто их расставили по инструкции. Я рассказывала про курс, который мечтаю в будущем запустить, про цвета, образы, терапию через рисование. Он внимательно слушал, с тем особым выражением лица, которое появляется у взрослых, когда ребёнок взахлёб делится идеей построить дом из картона. Улыбка, и немного покровительственности.