Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 67)

В урбанистических штудиях гендерный аспект творчества играет определенную роль и во многом связан не только с особенностями восприятия автором определенной местности и отбором полученных впечатлений для конструирования художественного пространства и описания литературных персонажей, но и с родом литературы, к которому принадлежит тот или иной «конструкт» авторского вымысла. Для поэтических произведений продуктивным, на наш взгляд, является методология, предложенная К. Эконен в третьей части ее исследования «Творец, субъект, женщина: Стратегии женского письма в русском символизме», где разбирается, каким образом и в каких пространствах локализуется «целостный, фемининный, декадентско-модернистский и солипсический лирический субъект»[1004] сонетов Людмилы Вилькиной из цикла «Мой сад». Подход Эконен базируется на работе Ю. М. Лотмана «Структура художественного текста», а сама исследовательница стремится показать, каким образом при создании в произведении пространственной модели мира находят свое отражение внепространственные характеристики, в случае Вилькиной связанные с «эстетическими проблемами: с конструированием авторской субъектности и поисками позиции в пространстве символизма». В результате «позиция лирического субъекта в различных пространствах оказывается позицией в эстетическом дискурсе»[1005] эпохи.

Для прозаических произведений, посвященных теме города, такой подход тоже является плодотворным, однако, если принять во внимание установку Анциферова, для которого город представлял особое пространство, вбирающее не только исторический, политический, социальный, но и художественный опыт, то анализ процессов, происходивших в городе в определенную эпоху, а также их отголосков, попавших в литературное произведение, нуждается в комплексном подходе. Эстетический дискурс времени в данном случае есть не что иное, как часть монументального полотна жизни города, обрисованного писателем. Особая роль при изучении прозаического произведения должна отводиться в первую очередь героям, бытие которых разворачивается на его страницах и от лица и/или с точки зрения которых ведется повествование, а также специфике тех городских местностей или отдельных локусов, на которых автор сосредоточивает свое внимание. Гендерный аспект в этом случае заключается в особенностях того, как видит пространство писатель или писательница.

В настоящей работе наше внимание будет обращено главным образом к восприятию пространства одного и того же города писателем-мужчиной (Константином Вагиновым) и писателем-женщиной (Лидией Чуковской) близкого возраста.

Константин Константинович Вагинов, родившийся в 1899 году, был другом сына К. И. Чуковского Николая, совместно с которым преподавал литературное мастерство на заводе «Светлана» в 1930-е годы[1006]. Вагинова и Чуковского-младшего связывал общий знакомый — Н. П. Анциферов, учитель последнего в Тенишевском училище, поддерживавший с ним связь всю жизнь, о чем свидетельствует, например, письмо Анциферова, датированное 1944 годом, где он тепло вспоминает свою работу в Тенишевском училище, а также своего ученика — Н. К. Чуковского[1007]. С Лидией Корнеевной Чуковской, сестрой Николая, родившейся в 1907 году, Вагинов мог встречаться, но читать ее прозаические художественные произведения ему не довелось: писатель скончался в 1934 году, тогда как Чуковская приступила к написанию своей знаменитой повести «Софья Петровна» только в 1938–1939 годы. Оба автора, Вагинов и Чуковская, посвятили свои произведения Ленинграду[1008], их тексты наполнены приметами времени, в них поднимаются вопросы, характерные для до— и постреволюционного периодов российской истории, и пространство города занимает в творчестве этих авторов одно из ведущих мест. Однако урбанистическое своеобразие локуса, как мы в дальнейшем покажем, определяется писателями по-разному.

Своеобразие города у Вагинова и Чуковской напрямую связано с социальными изменениями, произошедшими в результате революции 1917 года, которая положила начало процессу, названному Д. С. Московской «трагедией родных местностей»[1009]. Исследовательница подразумевает под этим комплекс проблем, с которыми столкнулись как страна в целом, так и непосредственно жители Петербурга — Петрограда — Ленинграда: это перемена политического статуса, во многом ставшая роковой для представителей привилегированного сословия бывшей столицы, изменение характера жизни, «разбавление» в результате Первой мировой и Гражданской войн состава городского населения, разрушение культурного пространства, поворот в исторической судьбе местности (Петроград — Ленинград новыми властителями мыслился не как город трагического империализма, а как «цитадель пролетариата», откуда началось победоносное шествие советской власти по стране)[1010] и т. д. В стране, где форсированно происходило «орабочивание» и «окрестьянивание» населения в соответствии с доминирующей в большевистском изводе марксистской доктриной, применительно к Петербургу — Петрограду — Ленинграду особо острой являлась проблема его «интеллигентской закваски» (к интеллигенции, в частности, принадлежали Вагинов и Чуковская). Эта особенность города, в котором на протяжении 1920-х годов была сильна инерция «столичности», раздражала советских руководителей, в том числе Сталина[1011]. Одним из способов борьбы с городом стало лишение его столичного статуса: в этом состоял идеологически выверенный замысел большевиков[1012]. Перенесение столицы в Москву воспринималось как окончание целого периода русской истории — петербургского. М. В. Добужинский вспоминал:

С революцией 1917 года Петербург кончился. На моих глазах город умирал смертью необычайной красоты ‹…› Это был эпилог всей его жизни — он превращался в другой город — Ленинград, уже с совершенно другими людьми и совсем иной жизнью[1013].

Этот город проживет 67 лет — полноценную человеческую жизнь, пройдет через «детство», «юность», «зрелость» и «старость».

Творчество Константина Вагинова пришлось на «детство» и «юность» Ленинграда. Урбанистическое пространство его романов оказывается заселенным по преимуществу мужчинами. Петроград — Ленинград предстает в качестве «маскулинизированного» города, в декорациях которого разыгрывается драма его интеллектуалов.

Автор с самого начала своего творческого пути искал наиболее репрезентативный образ петербуржца и нашел тип героя, отвечающий биографии города, истории его возникновения, его исторической миссии для России. Это эллинист[1014], происходящий из круга интеллектуалов, выросших и возмужавших еще в имперском Петербурге (в эллинисте есть, несомненно, автобиографические черты). Люди этого типа образуют то, что Вагинов назвал «петербургским племенем» («У гулких гранитов Невы / У домов своих одичалых / В колоннах Балтийской страны / Живет Петербургское племя»[1015]), т. е. являются хранителями двухсотлетней культуры. Миссия названного «племени», по Вагинову, состоит в том, чтобы сохранить подлинную петербургскую культуру до момента ее возрождения, но для этого представителям «племени» приходится отказаться от своей «веры», от «эллинизма», и принять, как поручает Екатерина (героиня раннего прозаического опыта Вагинова «Звезда Вифлеема»), личину вифлеемца[1016], чтобы «сохранить музеи и книгохранилища». Судьбе таких людей, сотворенных Петербургом и впоследствии переменивших личину, посвящены все романы писателя.

Для Вагинова трагедия Петербурга связана в первую очередь с трагедией коренных его жителей — по преимуществу мужчин, тех, которых советская пропаганда старалась всячески очернить. В дебютном романе «Козлиная песнь» среди разговоров между «эллинистами» Петербурга неназванный герой произносит горькие слова:

Да уж, это как пить дать ‹…› Победители всегда чернят побежденных и превращают, будь то боги, будь то люди — в чертей. Так было во все времена, так будет и с нами. Превратят нас в чертей, превратят, как пить дать[1017].

В прецедентном тексте «Козлиной песни» — романе Андрея Белого «Петербург»[1018] — город воспринимается как пограничье между реальностью (исторической конкретикой) и воображением («потусторонностью»), т. е. как место мистического предчувствия[1019], находящееся на рубеже «огромной эпохи, за которой брезжит начало неведомого периода»[1020]. В таком Петербурге душа человека распята, испытывает крестные муки, томится, но не ради того, чтобы возродиться в новом качестве, как это было у Достоевского[1021], а потому, что охвачена смятением, растерянностью и осознает катастрофичность жизни. Душа будто бы застыла вместе с Петербургом в ожидании Апокалипсиса.

Роман Вагинова наследует мистике Андрея Белого, доводя ее до гротеска. В «Козлиной песни» катастрофа уже произошла, его герои живут в постапокалиптическом мире, где нет Петербурга как столицы и нет Петербурга как имени. В этой связи слова из предисловия к роману Вагинова («Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград, но Ленинград нас не касается…») соотносятся с прологом к «Петербургу», где Белый отмечает, что «если же Петербург не столица, то — нет Петербурга. Это только кажется, что он существует»[1022] лишь отчасти. Для Белого именно столичность определяет характер Петербурга, тогда как для Вагинова первостепенным является имя города, со сменой которого он меняет свою судьбу. Рассказчик «Козлиной песни» не интересуется Ленинградом — новым городом победившей идеологии, но сам автор пристально наблюдает за судьбой города как в дебютном романе, так и в трех последующих («Труды и дни Свистонова», «Бамбочада», «Гарпагониана»), размышляя о мучительной трансформации города, который потерял свое имя.