Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 66)

Еще одна героиня — тетя Таня из рассказа «Климов кулак». Она не просто утешает Вассу Петровну, когда обезумевший от горя мужик убивает ее мужа и дочь, она помогает ей вернуться к жизни: «тетя Таня, крепкая бывалая старуха. Многих людей она отходила от черной скорби; при ней в петлю не влезешь»[980]; «Нет слез у Вассы Петровны… А тетя Таня по-старинному ей: — ты б поплакала, слезой душа разрешается»[981]. По ее наставлению («Поищи ‹…› нет ли чего за душой!»[982]) люди вновь обретали смысл жизни: «А поищет человек — и найдет. Без душевного капиталу никого нет на свете; только мусором сверху завален, разгреби — заблестит»[983].

Или в рассказе «Кладбище Пер-Лашез» женщина ухаживает за могилами защитников Коммуны: «Она склонялась к белой мраморной доске с именами коммунаров и шептала имя за именем»[984] и плакала. Сначала ее приняли за жену кого-то из коммунаров, но оказалось, что ее муж был сержантом национальной гвардии — то есть одним из тех, кто расстреливал. Время изменилось, и она, искупая вину мужа, приходит на кладбище, чтобы молиться за коммунаров:

А что, думаю, если и на том свете как здесь — полная перемена в этих делах и мужа моего на Страшном суде уже не похвалят? Вот и хожу сюда, вот и молюсь за коммунаров… Служба, говорю им, служба у мужа такая была, наградные, говорю, на ней получали, не худым, говорю, видно, делом считалось…[985]

Так Форш поднимает тему ответственности за историческое прошлое, причем ответственность эта лежит не на вершившем историю, но уже умершем мужчине, а на его жене, пережившей смену эпох.

Особо можно отметить размышления о женщине, «женском вопросе», звучащие в творчестве Форш уже в конце 1920-х годов; многие идеи этого периода созвучны идеям о защите материнства А. М. Коллонтай, но детальное сопоставление их позиций и выявление степени влияния в задачи настоящей статьи не входят.

Действие рассказов этого периода происходит во Франции (писательница посетила эту страну в 1927 году). Роза, героиня рассказа «Последняя роза», вынуждена заниматься проституцией, чтобы прокормить любимого сына Диди. Перед смертью она рассказывает свою историю и размышляет о необходимости государственной поддержки материнства. Особенно важно, по ее мнению, поддержать первородящую, родившую «не скрепя сердце, не от лопнувшего презерватива, а от любимого», и «чтобы обеспечена была жизнь со дня беременности до окончания кормления»[986]. Роза размышляет о том, что «родить прекрасно — есть самое важное во всем женском вопросе», потому что «это исключительно наше»[987]. И именно внимание к женщине, родившей и вскормившей первенца, будет означать, что женщина обретает права, что она считается человеком. Последней фразой Розы перед тем, как она начинает бредить, становится: «Ах, приветствуйте, обласкайте первородящих. Женщина не опустится до проституции, если ей помогут выкормить ее первенца»[988].

Размышления умирающей француженки и мысли рассказчицы (русской, врача, во Франции проездом) о просмотренном фильме схожи: «Агитфильма „Лепестки розы“ оказалась действительно фильмою на два фронта. С одной стороны, она соблазняла девиц в монастырь и ореолом святости, с другой стороны, по лозунгу дня „убыль населения — опасность стране“ натаскивала на материнство». Роза тоже замечает лживость такой пропаганды: «Туда же — родить поощряют. А куда деть, родив, это уже не их дело… И это, выходит, роскошь для нас, и это одним богатым… а нам в воспитательный, как щенка. Оттуда же ведь не отдают»[989]. Этот рассказ написан спустя два десятилетия после рассказа «Был генерал», но, как мы видим, он продолжает затронутую в нем проблему: способность женщины к деторождению при вмешательстве государства особенно остро показывает социальное неравенство, разделение женщин на бедных и богатых, «достойных» и «недостойных».

В рассказе «Лебедь Неоптолем» о «женском вопросе» рассуждает сапожник Буриган. В его представлении все беды, связанные с женщинами, пошли из-за Жанны д’Арк. Он вспоминает слова старого кюре: «…как поставят ее (Жанну д’Арк. — О. Г.) по церквам, стриженую да с мечом, ничем женщин мы не удержим: обрежут косы и перестанут рожать»[990]. Впрочем, тот же кюре признавался, что перестал страдать из-за женщин. Соглашаясь, что государство держится женщиной, сапожник формулирует и два условия «крепости столпа», как он называет женщину. Первое — страх («Женщина должна хоть чего-нибудь раз и навсегда испугаться»), а поскольку ада женщина перестала бояться, то «осталось одно — чтобы муж научился пугать»[991]. А второе — любовь к гнезду, как у птицы, причем идеалом становится птица, которая «из-под собственных перьев ‹…› пух выдирает, чтобы всем было дома тепло»[992]. Вспоминает сапожник и свою дочь, которая никак не соглашается рожать ему внуков, и приходит к выводу, что «без детей баба — шар без балласта. Вспорхнет — лови ее», да и эти, похожие на Жанну, «страны не спасут»[993]. Эти размышления прерываются встречей с мадам Кантапу; ее любимого лебедя Неоптолема растерзали собаки, и сапожник был совершенно обескуражен тем обстоятельством, что погибшего лебедя хозяйка съела (от женщины он ожидал, что она похоронит питомца, подобно человеку), а его перья приспособила под уборку пыли.

Как мы видим, Форш обращается к специфическим женским проблемам (беременность, материнство, вскармливание ребенка, обретение возможности выжить в изменившемся мире и др.), подчеркивает их значимость. Писательница рассматривает различные ситуации в жизни женщины, обращается к ним в разные периоды своего творчества. Ранние рассказы О. Д. Форш нуждаются и в глубоком переосмыслении, и в дальнейшем изучении.

Я. Д. Чечнёв

Урбанизм ленинградской прозы

Гендерный аспект (Константин Вагинов и Лидия Чуковская)[994]

Первым, кто предложил научно обоснованную методологию анализа урбанистического своеобразия литературного произведения, был Н. П. Анциферов. Несмотря на то что характер его «петербургской трилогии» («Душа Петербурга», «Петербург Достоевского», «Быль и миф Петербурга»), написанной в 1920-е годы, кажется некоторым исследователям больше эссеистическим, нежели научным[995], достоинства этой работы для отечественного литературного градоведения очевидны: Анциферов первым предложил рассматривать город как комплексное явление и использовать для этого инструментарий других наук (преимущественно истории и социологии)[996], чем предвосхитил многие установки современных пространственных междисциплинарных штудий[997]. В отличие от посвященных Петербургу трудов А. Н. Бенуа, В. Я. Курбатова, Г. К. Лукомского, П. Н. Столпянского и др., которые уделяли особое внимание историко-архитектурной составляющей ландшафта, его вещно-объектному уровню, Анциферов

предпринял глобальную попытку осмыслить город как синтез материально-духовных ценностей, постичь «душу» Петербурга, под которой он понимал «исторически проявляющееся единство (курсив авторов. — Я. Ч.) всех сторон его жизни (сил природы, быта населения, его роста и характера его архитектурного пейзажа, его участие в общей жизни страны, духовное бытие его граждан)»[998].

Анциферов на основе анализа литературных традиций раскрыл средоформирующую и культурогенную роль историко-культурного ландшафта, который закладывает традицию художественного изображения данной местности, являясь сюжето— и стилеобразующим началом произведений, ей посвященных. Для Анциферова историко-культурный ландшафт был определяющим фактором, воздействующим на социальную психологию, а с ней — и на литературно-художественное восприятие и изображение местности в различных произведениях. Внимание к культурно-историческим изменениям в судьбе локуса позволило ученому зафиксировать поворотные моменты в истории и его литературной рецепции, поставив различные образы в «русло определенного потока», или традиции восприятия[999]. На примере Петербурга Анциферов указал на «известный ритм» в развитии отношения к пространству, определенный волнообразным процессом спадов и подъемов писательского внимания к Северной столице. Анализ динамики восприятия других городов, несмотря на уже существующие исследования о Москве, Нижнем Новгороде, Киеве, образы которых нашли отражение в литературе[1000], еще предстоит исследователям.

Раскрывая сущность общегуманитарного интереса к проблемам урбанизма, вызревшего на рубеже XIX–XX веков, Анциферов отмечал, что город — это «наиболее конкретный, устойчивый, сложный социальный организм»[1001], который с присущей ему полнотой выражает культуру конкретного периода времени: он впитывает историю страны, в которой он расположен, и волею своих граждан становится своего рода «ковчегом», который, с одной стороны, сохраняет прошлое, с другой — неустанно идет по пути прогресса, «думает о будущем». Метод, предложенный Анциферовым, получил название «локально-исторического»[1002].

Для характеристики автора, особое внимание уделяющего урбанистической проблематике, Анциферов разработал термин «писатель-краевед». В понимании ученого такой художник синтезирует образы урбанического ландшафта, носящего специфические черты культуры, сложившейся в определенный временной промежуток, и представляет в литературном произведении ви́дение целостного образа многоликого края или же репрезентацию одного из его ликов, в котором, по мнению автора, наиболее полно выразились чаяния и противоречия эпохи. Анциферов полагал, что «художественный вымысел ‹…› исходит из жизненной правды»[1003] — по крайней мере, той, которая открылась писателю.