Анна Орлова – Женщина модерна. Гендер в русской культуре 1890–1930-х годов (страница 65)
Тусенька, героиня рассказа «Ночная дама», продолжает ряд сирот-институток (как Вачьянц, как Тата и Аллочка и некоторые другие героини). Она плохо училась, поэтому «пристроить» ее удалось только на должность «ночной дамы». Тусенька живет чужим умом, поэтому в юности разрывает отношения со студентом, когда подруга говорит, что с ним придется прозябать в бедности (спустя время студент выправляет свое финансовое положение и женится на другой). Позже она соглашается работать ночами («наконец-то я восход солнца буду встречать»[948]) под давлением более опытной коллеги, которая выгадала себе удачный график. Возрождение героини, ее возвращение к жизни происходит в монастыре, куда она отправляется в отпуск и где впервые за долгое время встречает восход солнца: «и будет у нее, как у людей, день днем, а ночь ночью. И жених опять будет. ‹…› Цветов разведет много на окнах…»[949] Однако Тамарченко трактует этот эпизод иначе: «Неумелые попытки героев вырваться из-под этой власти (рутины и своекорыстного расчета. —
Центральное место в рассказе «Жена Хама» занимает история Евдокии Ивановны, Гого, — девушки-сироты, которая «после смерти отца из балованной, богатой девицы стала нищей»[952] и которой тетка настоятельно рекомендует стать учительницей лепки, но эта работа героине не нравится. Развязка произведения комична: Гого случайно знакомится с мужчиной, который предлагает ей роль в театральной постановке странного свойства. Теперь ей предстоит играть жену Хама (другую роль исполняет игрушечный носорог):
Костюм — зеленая юбка в блестках, корсажик, парик в буклях. Местожительство — дно сундука, только на время действия, разумеется. ‹…› Бок сундука откидной, жена Хама возлежит на дне и публике эдак ручкой. Ничего более. И на юге, и на севере, и за границей — только ручкой[953].
Внешне такой финал выглядит вполне благополучным, но вряд ли можно считать благополучной судьбу девушки, которая в силу обстоятельств не смогла получить достойного образования и самостоятельно обеспечить себя.
Образ жены Ольга Форш создает в рассказе «За жар-птицей». Героиня, Степоша, некрасива, но была мастерицей-вышивальщицей, а деньги копила («Как до радужной доведет, сейчас с оказией в город. И на книжку запишет. Вот набралось таким манером без малого тысяча»[954]). Надо отметить, что Тамарченко эту деталь в поведении героини воспринимает как недостаток, говоря об «извращающей человеческие индивидуальности власти денег»[955]. В то же время поведение мужа Степоши, который посватался к ней, потому что мать ему внушала, что счастье его «только в деньгах Степанидиных»[956], исследовательница полностью оправдывает, приписывая ему такие качества, как «повышенная эстетическая восприимчивость, художественная одаренность, не находящая выхода в творчестве»[957] — ведь он любовался вышивками жены и заслушивался цыганскими песнями. Спустя некоторое время после женитьбы Иван, поддавшись чарам цыганки, просит у жены 25 рублей, а на ее отказ до смерти ее забивает: «скрутил назад руки, свалил ее на пол и, не помня себя, этой самой фасолью ей полный рот», «все яростней Иван Степаниду душит, будто большой рыбе сорваться с крючка не дает», «раздел мертвое тело и, как живое, уложил его в кровать»[958]. После этого он уходит в город, чтобы получить деньги жены и встретиться с цыганкой. У нотариуса убийца выясняет, что Степанида еще перед свадьбой оставила завещание на имя своего дяди Мокеича: «Если в случае, говорит, дяденька, я помру раньше года, притом в бездетности, все пускай вашей милости и отходит»[959]. Столь разное прочтение одного произведения невозможно игнорировать: гендерный подход позволяет выявить в этом рассказе проблему домашнего насилия, жестокости мужчины по отношению к жене.
А. В. Тамарченко, говоря о следующем рассказе, «Был генерал», отмечает, что в нем «уже зарождается целый ряд тем, специфических для всего творчества Форш»[960], среди которых исследовательница перечисляет «интерес к социальным источникам душевных болезней; борьбу против порабощения разума готовыми понятиями; проблему безличности и индивидуального своеобразия, собственного „лица“ человека»[961]. К этому списку можно добавить и еще одну тему, занимающую особое место в рассказах Форш, — тему материнства. Писательница исследует сложные, трагические его эпизоды. Так, в рассказе «Был генерал» среди прочего рассказана история матери, вдовой солдатки Анфисы, на долю которой выпало «самое трудное и не бабье, а мужиково: обмозговать, что и как». Она бралась за любую сложную работу, а также своим грудным молоком выкармливала чужих детей. Вместо старшего, Степки, она кормила сына барыни («Покойница барыня на Степку и не глянула. Ровно щенка я в стеганку укрутила. Сунула, отворотившись, трешницу: нельзя, говорит, двух разом кормить, свово сдай на деревню. А на деревне, известно, маком опоили… ишь, дураком сидит»), а вместо младшего, Артема, — сына попадьи («Попадья — родить родила, а не молошная. И она тож: нельзя двух, чай, не корова. На жвачке тебя, сынок, на жвачке сгноили»[962]). Этот небольшой эпизод показывает эксплуатацию женщины, невозможность для нее распоряжаться собственным телом из-за бедности.
В рассказе «Безглазиха» Форш изображает горе женщины, потерявшей ребенка. Отчаяние матери писательница показывает через повторяющиеся детали: «Бежит Авдеевна, спотыкается, падает… Посидит минуту, разбросав широко голые пятки, и опять бежит», чуть позже снова кричит «и падает, расставляя голые пятки», «сидит черная мать, из-под синей юбки с букетами расставив худые, желтые ноги. Уже совсем встать не может мать, знай качает руками вверх и вниз»[963]. Когда достают захлебнувшегося ребенка, «кричит мать, хочет встать и не может», но потом «птицей летит, смывает глину, целует», до последнего веря, что он жив[964]. Не раз еще повторяется ее полный отчаяния крик: «Православные, жив Ваничка, жив…»[965]
Образ Авдеевны изначально показан не слишком привлекательным, в рассказе ей дана характеристика «распустеха» («ленивая», «ни за чем не досмотрит»): «в участке своем — ни лопатой копнет, ни веником подметет — так и копится у нее мусор кучами»[966]. Но в гибели ребенка виновата не мать, а «старуха Безглазиха» — «без глазу», т. е. «без присмотра», «без надзора», общее состояние запустения, апатии, царящее в деревне, где происходит действие. Появилась эта «старуха» из тумана, осела на дне рва, начала сучить «мочальные корни размытой травы»[967]. И подобно тому, как в гончаровской Обломовке не чинили шатавшееся крыльцо или разваливающийся мост, в деревне, где царила старуха Безглазиха, каждый год «в глиняном рву кто-нибудь тонет», но люди только «поохают, покричат, а место забором и не обнесут»[968]. Безглазиха сидит в этом болоте, «губой шлепает, рукой корешки сучит, а на поверхности от нее пузыри толстые». Именно она утягивает двух братьев в зеленую жижу.
В рассказе «Чемодан» отчаяние помогает матери, Марье Ивановне, найти утерянный чемодан со всеми вещами («Опять Коленьке зимой мерзнуть! Найду чемодан!»), пренебрегая логикой времени («Ничего теперь нет по логике!»)[969]. Но писательница показывает и горе другой матери, чьи сыновья на войне воюют друг против друга:
— Они ведь близнятки у меня, — говорит тихонько Маринчиха, — а так не по правилу вышло! Близнятам, учат старые люди, Бог одну душу дает, а они — брат на брата. Белые наше местечко возьмут — ищу своего среди красных; красные возьмут, — я у белых — покойников[970].
Рассмотрим подробнее образ Маринчихи. В женской литературе нередко появляется образ женщины, помогающей другим. Она поддерживает тех, кто нуждается в помощи, оплакивает покойников, не обретая при этом специального статуса святой, мученицы, грешницы и пр. «Помощницы» поддерживают нуждающихся, оплакивают и готовят к погребению умерших — то есть выполняют те функции, которые в традиционной культуре предписываются женщинам. Упомянутая Маринчиха хоронит погибших на войне: «Много неприбранных, говорят, а уж неделя как тихо. Горе мое ноги колодами, пухнут. От сердца у вас, сказал доктор, не пройти столько верст. А вот завтра пойду, возьму лопату и пойду, хоть чужого зарою»[971]. Она же по-женски поддерживает Марью Ивановну: «А за чемоданом, серденько, не журитесь, — раз он ваш, так он никому тут не нужный. А какие теперь правила? Никаких правил нет: что захочет человек, то и сделает. Вы себе познакомьтесь с багажными, чайку с ними выпейте…»[972]
Похожую функцию выполняет Зельма Карловна, героиня рассмотренного выше рассказа «Из Смольного»: она, когда «взвился флаг, и не трехцветный, а ихний флаг, красный» и «какие-то не совсем штатские пришли с бумагой о выселении»[973], «пристраивает» девушек из Смольного, всем находя женихов и советуя двум сестрам открыть швейную мастерскую. Зельму Карловну и Маринчиху сближает юмор, которым эти образы наполнены. Немецкий акцент Зельмы Карловны делает ее речь комичной, она «без перевода, на одном немецком»[974] вступает в перебранку с военным контролем в поезде, о себе говорит: «Я огонь, я вода, я медная труба… все умею…»[975], в ее биографии обнаруживается даже факт работы на фабрике, который она раньше скрывала. Маринчиха же меняется на глазах, когда замечает в саду мальчишек, ворующих еще зеленые сливы. Она «плеснула руками, словно дирижер оркестра»[976] и закричала на родном языке: «Хроська, лядащо, нажени хлопцив з сливняка!»[977], после чего, «снова кроткая, в своей старческой мудрости предваряя события»[978], пояснила: «Нехай себе и урожайные сливы, а не достоят. Так зелеными обнесут их хлопцы»[979].