Анна Орлова – Счастливый билет (страница 23)
Я посмотрела на совершенно белую Мари, которая обхватила себя руками и тряслась, как заячий хвост, и попросила со вздохом:
— Эндрю, вы не могли бы раздобыть нам чаю? Не хочется оставлять мисс Вайтон одну.
— Нет! — вскрикнула Мари и схватила меня за руку. — Пожалуйста, не уходите!
Я ободряюще пожала ее ледяные пальцы.
— Перестаньте, я никуда не уйду. Сейчас мистер Рэддок принесет нам крепкого, очень крепкого чаю… — Рэддок кивнул, поняв намек, и вышел, а я заворковала: — Мы не дадим вас в обиду. Но если бы вы рассказали, в чем дело, нам было бы проще…
И осеклась, потому что она снова замкнулась и высвободила руку.
— Со мной все в порядке. Это нервы!
Нервы так нервы.
Чай принес официант под конвоем Рэддока. Сервировал стол, нервозно оглянулся на полицейского.
— Если вы не против, леди, посуду я заберу завтра, чтобы вас не беспокоить.
— Конечно, благодарю, — я вручила ему монету и наскоро попрощалась с Эндрю.
Подперла дверь чемоданом. Хлипкое препятствие, но хоть такое. Подумала и прибавила сверху поднос, свою пустую чашку, крышку сахарницы, серебряные щипцы и ложечки. С сомнением оглядела получившуюся конструкцию. Сойдет. Во всяком случае, если кто-то попробует вломиться, звон посуды нас разбудит.
Мари сидела, обеими руками держа нетронутый чай. Коньяка не пожалели, его аромат перебивал даже запах крепкого чая «Эрл-Грей» с бергамотом.
— Пейте, — посоветовала я, вздохнув.
От моего голоса Мари дернулась. Вскрикнула, расплескав на пальцы горячий напиток, выронила чашку. Вдребезги.
Мари посмотрела на лужу и осколки у своих ног, и ее прекрасные глаза налились слезами.
— Я позову официанта, — я взялась за ручку двери. Нет, сначала надо разобрать заграждение.
— Не надо! Я сама уберу.
Она присела рядом с лужей, торопливо собирая осколки. И немедленно за это поплатилась. Вскрикнула, дернула рукой — из пореза на пальце набухали алые капли — и совершенно по-детски сунула в рот.
— Давайте я обработаю, — предложила я со вдохом. Ведь точно брала аптечку, у меня на этот счет пунктик. Только куда ее подевали, когда запихивали в чемодан разбросанные вещи?
— Не надо, — невнятно из-за пальца во рту ответила Мари.
Зажмурилась на мгновение, а потом… Я глазам не поверила. Кожа ее вновь стала белой и чистой. Ни порезов, ни покраснения от кипятка.
Надо же, даже не подозревала в ней таких талантов.
— Я целитель, — как-то беззащитно улыбнулась она, разглядывая свою руку. — Очень слабенький, но благодаря дару мой… начальник очень меня ценит.
Заминка от меня не укрылась, однако расспрашивать я не стала. Когда Мари слышит неудобные вопросы, она замыкается, как устрица. И бог с ней. Рэддок прав, выяснить что — то можно разными путями. Раз у Мари Вайтон есть дар, выходит, она училась им владеть. Значит, минимум колледж она закончила, это правило соблюдается строго. Остается проверить списки студентов… Было бы еще на это время!
— Ложитесь спать, — посоветовала я устало и потерла висок.
Как там говорят, утро вечера мудренее?
Утро выдалось солнечное. С вечера я забыла задернуть шторы, так что меня разбудил нахальный луч.
Я цапнула со столика часы, с некоторым трудом сфокусировала взгляд и выругалась сквозь зубы. Половина восьмого!
Мари еще спала. Лицо ее, даже во сне бледное и напряженное, сморщилось так, будто она вот-вот заплачет. Но с искусанных губ не слетело ни звука.
Помянув недобрым словом собственную забывчивость, я кое-как сползла с постели и принялась одеваться. Пожалуй, чашка-другая кофе приведет меня в порядок.
Воровато покосившись на Мари, я аккуратно, через платок, собрала осколки ее чашки и спрятала в карман. Стараясь не шуметь, разобрала баррикаду у входа и выскользнула из купе.
Огляделась — не следит ли кто? — заперла дверь и быстрым шагом направилась к вагону-ресторану. Несмотря на ранний час, там уже объявились первые посетители. Вагонов первого класса в поезде было два, между ними располагалась гостиная, далее вагон-ресторан. У второго класса, насколько мне известно, ресторанчик свой, в котором не найдешь профитролей, крабового салата и шампанского, зато можно сытно и недорого перекусить горячим супом или лапшой.
Я подозвала официанта. Когда он угодливо склонился передо мной, я покрутила в пальцах сложенную купюру.
— Скажите, из вагонов второго класса сюда можно пройти?
— Нет, мадам! — покачал головой официант, преданно таращась на меня.
— Никак? Даже… — я пристально посмотрела на него, выразительно потеребив купюру.
— Нет, мадам, — повторил он твердо. — Сначала надо выйти на перрон. Только проводник ведь посторонних в вагон не пустит! Понимаете, это сделано для того, чтобы леди и джентльменам не докучали всякие.
Сказано это было с презрением. Пассажиров второго класса официант, очевидно, за людей не считал.
Тогда очевидно, что Каналли убил кто-то из тех, кто ехал первым классом. Или же из обслуги — в чем-то прокурор Гордон прав.
— Благодарю.
Купюра словно прилипла к его ловким пальцам и растворилась, как сахар в кипятке. Пожалуй, я проголодалась.
Я отдала должное превосходным тостам с мармеладом, сыру и омлету с ветчиной, выпила три чашки кофе и наконец-то почувствовала себя готовой к грядущим испытаниям. Надо думать, их на мою долю сегодня выпадет немало. Придется давать показания на коронерском дознании, и Дариан уверен, что ничего приятного меня там не ждет.
После сытного завтрака думать об этом не хотелось. Я постояла немного у открытого окна, наблюдая за начавшим просыпаться вокзалом, и прошмыгнула в тамбур. Глядишь, удастся перекурить, раз уж проводника на месте нет.
Я вовсю предавалась пороку, когда по вагону поплыл запах. Пахло… нет, благоухало — умопомрачительно, невыносимо — яблоками, корицей, сливочным маслом и свежим тестом. И я выбралась из своего укрытия, как влекомая звуком дудочки змея.
И нос к носу столкнулась с уже знакомым бугаем. Вид у него — Маттео, кажется? — был какой-то не такой. На бандитской физиономии написано полнейшее довольство жизнью, а к груди он татуированными лапищами прижимал внушительную миску, накрытую белейшим полотенцем.
— Доброе утро, — ляпнула я, сглотнув слюну.
Лицо громилы как-то странно зашевелилось. Сердце ёкнуло, и только через несколько мгновений я поняла, что он пытается… улыбнуться?
— Доброе, мисс. — он повел явно многажды сломанным носом. — Курите, что ли?
— Курю, — созналась я и вытащила сигареты: — Будете?
— У меня свои, — кое-как, стараясь не уронить свою драгоценную ношу, он достал портсигар. — А вы это… Угощайтесь.
Он сдернул полотенце, отчего запах сделался почти невыносим, и пристроил миску на край оконной рамы, для надежности подпирая бедром.
Я хотела — видит бог, хотела! — отказаться, но не нашла в себе сил.
— Спасибо. — И поскорее, пока он не передумал, вгрызлась в румяный бок пирожка. — М-м-м, потрясающе вкусно! Надо же, а мне таких на завтрак не предложили.
— Еще бы! — он с видимым наслаждением затянулся. — Я сам пёк.
— Вы? — поразилась я, чуть не подавившись последним кусочком. — Кхм. Мои комплименты. У вас вышло намного вкуснее, чем у здешнего шеф-повара.
Горький, чересчур крепкий дым его сигарет перебил упоительный аромат сдобы, и от добавки я нашла в себе силы отказаться.
— Еще бы! — темные брови насупились. — Mio caro padre, если бы такое испекли в его пекарне, он застрелился бы от стыда!
— Падре — это священник? — осведомилась я с некоторым сомнением. Трудно представить святого отца за таким занятием — и я не о выпечке!
— Нет, нет! — он от избытка чувств махнул рукой с сигаретой, едва не пропалив дыру на моей блузке. — Не святой отец! Мой… родной.
По-английски он говорил довольно бегло, хотя словарного запаса, очевидно, не хватало. И чем больше он волновался, тем с большим трудом подбирал слова.
— Это отец научил вас готовить?
— Да-да! — энергично закивал Маттео. — Мой отец. Это же просто оскорбление! Они хотели кормить нас… помоями, так? — продолжил громила, энергично жестикулируя, словно пытаясь компенсировать руками недостаток слов. — Я добился, чтобы готовить сам. Да вы ешьте! Не… как это, слушайтесь?
— Смущайтесь, — подсказала я, взяв еще один пирожок. Это только ради доверительной беседы! — Значит, ваш отец был поваром?
Он почему-то помрачнел. Яростно затянулся напоследок и потушил окурок.