– Вы промокнете, – сказала она, но всё же приняла укрытие.
– Кожа воды не боится, – он кивнул на свой фартук, на котором дождь оставлял лишь быстро исчезающие тёмные следы. – А вот бельё…
Она рассмеялась, и в этом смехе было неожиданное тепло, пробивающееся солнечными лучами сквозь темные тучи.
– Вы новый сапожник? – спросила она, поправляя мокрую прядь волос. – Весь город говорит о вас.
– Только плохое, надеюсь? – он нахмурился, но губы непроизвольно поднялись.
– Что вы! – она сделала шаг ближе, под навес крыши. – Дон Эмилиано хвалит вашу работу. Говорит, сравнивал ваши швы с работой мастеров из Кордовы. Они безупречны.
Плечи Хоакина напряглись, он не должен был привлекать столько внимания к себе, но в её взгляде не было недоверия, только невинная открытость, которая готова была пустить его в свой круг.
– Анхела Дорес, – представилась она, слегка склоняя голову. – Мой отец держит портновскую мастерскую на площади.
– Хосе Вальдес, – сказал он привычно, а затем, после короткой паузы, добавил: – Но друзья зовут Хоакин.
Дождь превращал улочки Навалуэнги в мутные ручейки, но под низким навесом царил особый мир, пахнущий кожей, воском и древесной смолой. Капли со звоном стучали по козырьку, создавая уютную завесу от всего остального мира.
– Вы работаете с таким нажимом. Вы сражаетесь с кожей, а не шьёте её, – сказала Анхела, дотронувшись до деревянного края стола, где осталась глубокая царапина от шила. Хоакин застыл, ведь никто раньше не замечал, что его движения выдавали его сильнее, чем слова.
– Фабричная привычка, – усмехнулся он, отворачиваясь. – Там счёт идёт на секунды.
Анхела не возразила и только покачала головой, принимая это объяснение без осуждения.
– Завтра верну брезент, – сказала она, уже шагая в дождь. – И принесу пару башмаков.
Он провожал её силуэт взглядом, пока он не растворился в серой пелене. Лишь тогда Хоакин заметил, что на столе осталась шпилька – простая, жестяная с чуть загнутым концом. Поднимая её, он ощутил на пальцах слабое тепло. На следующий день, когда Анхела появилась с брезентом, он без слов протянул шпильку. Она улыбнулась и воткнула её в волосы.
– Как узнали, что моя?
– В этом городе никто такие не носит, – ответил он, и это была правда – женщины в Навалуэнге выбирали гребни, а не такие простые, почти дерзкие вещи. Анхела рассмеялась легко и свободно, а Хоакин вдруг понял, что хочет слышать этот смех снова, Эта мысль испугала его не меньше, чем когда-то свист пуль над окопами.
Резкий звонок у входа вырвал Хоакина из воспоминаний. За стеклом мелькнула знакомая фигура старика Молинареса. Он, как всегда, был одет в клетчатый пиджак и уже нетерпеливо постукивал тростью по дверному косяку. Хоакин снял очки, протер их краем жилета и аккуратно убрал в кожаный футляр с выцветшим тиснением.
– На сегодня хватит, – пробормотал он, застёгивая верхнюю пуговицу рубашки.
– Только не проиграй, а то снова будешь ворчать весь вечер, – пошутила Тереза, ловко поймав упавшую булавку и одновременно поправляя отцу галстук. Хоакин улыбнулся, а за дверью снова раздался нетерпеливый стук тростью.
– Этот старый жулик… – начал он, вспоминая поражение за шахматной доской.
Перед уходом он поцеловал дочь в щёку, от её кожи исходил едва уловимый аромат, не резкий, к которому он привык, а что-то новое, мягкое и тёплое, но он не стал спрашивать о произошедших изменениях.
– Если заглянет этот мошенник Сантино, скажи ему, что я уехал проверять его фабрику лично, – сказал он Терезе на ходу, хватая трость с серебряным набалдашником. Это был подарок от Мигеля, из тех времён, когда они ещё делали вид, что дружат. Она знала, что «проверка фабрики» – это три часа за шахматами с Молинаресом и бутылкой хереса, и наблюдала, как отец выпрямляет спину, прежде чем открыть дверь, превращаясь из задумчивого старика в дона Вальдеса, уважаемого мастера, чьё мнение о ткани значило больше, чем заключения экспертов из Мадрида.
Дверь едва успела закрыться за ним, когда в проёме снова мелькнула тень. Без стука, ровно в четыре, вошёл Хуанито. Ему было лет четырнадцать, не больше, но держался он с неестественной для его возраста сосредоточенностью. Смуглую кожу оттеняли короткие тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад. Весь его внешний образ подчёркивал важность его работы, рубашка с тщательно закатанными рукавами, брюки, хотя и не первой свежести, но сидели аккуратно. Его шаги были точны, будто отмерены маятником. В руках он сжимал плотный желтоватый конверт, края которого помялись от напряжения его пальцев.
– Señorita Valdés… – голос Хуанито прозвучал тише обычного, почти шёпотом, и Тереза обернулась.
– Хуанито? – она нахмурилась. – Что ты…
И тут она вспомнила.
– Завтра Хуанито принесёт новый заказ, – слова дона Мигеля, сказанные на прощание прошлой ночью, всплыли в памяти, и в животе мгновенно потяжелело, а следом накатил холод. Хуанито, почувствовав это, шагнул ближе и осторожно вложил конверт прямо ей в руки.
– От Дона Мигеля, – прошептал он, не поднимая взгляда. – Он сказал… вы ждёте.
Тереза медленно провела языком по пересохшим губам.
– Да. Конечно.
Хуанито переминался с ноги на ногу, явно торопясь уйти.
– Мне нужно… – буркнул он и качнул головой в сторону двери.
– Иди, – коротко ответил она.
Его исчезновение было столь молниеносным, как и появление. Машинки и голоса не переставали звучать, поэтому никто не обратил внимания на визит Хуанито. Он часто приносил посылки, подарки от клиентов, вырезки и фото с пожеланиями модников, что хотели платья или костюмы «вот как здесь», без шума и афиширования.
Дверь кабинета закрылась за ней грохотом замка с массивной латунной системой, установленной после ограбления в прошлом году, внутри было холоднее, чем во всём ателье. Она дёрнула за шнур жалюзи с золотистым отливом, и полоски света упали на стол, похожие на рябь экрана старого телевизора с плохой антенной. Рука сама потянулась к сигаретам, и пламя на миг высветило её лицо в полумраке.
– Я могла бы выбросить этот конверт в пылающую печь, где бумага мгновенно свернулась бы в черный пепел, или швырнуть его в реку, чтобы течение унесло послание туда, где никто и никогда не сможет его прочесть. Но во мне есть другая часть – та, что не подчиняется логике, знает, что будет дальше, и всё равно открывает.
Тереза немного покрутила конверт в руке, исследуя на ощупь, что внутри, затем надорвала край, и фотография соскользнула на стол. Мужчина. Около сорока лет. Широкое, высеченное лицо и подбородок с лёгкой щетиной. Губы сжаты вокруг сигары, а дым застыл в полупрозрачном облаке, но взгляд… его светлые, почти прозрачные глаза смотрели прямо в камеру.
– Знакомые глаза, – промелькнуло в голове и тут же исчезло. Фон не выделялся, показывая лишь очертания венецианской арки и потрескавшиеся ступени. Тереза перевернула фото, на обороте аккуратным почерком было написано Calle del Forno, Venezia[32]. Следом за фотографией из конверта выпала записка, написанная лично Мигелем, его угловатым, но безупречно каллиграфическим почерком «Энрико Кавалли, Венеция. Торговец судовым оборудованием». Она закурила ещё одну сигарету и подошла к зеркалу, висящему в самом дальнем углу её кабинета. Она им почти не пользовалась, но в такие моменты отражение в нём было единственным слушателем, хранившим её тайны.
– Два часа назад я поправляла складки на свадебном платье, сейчас я держу фотографию Энрико Кавалли, где он улыбается, не подозревая, что ему уже вынесен приговор.
Она поднесла фотографию к зеркалу и прижала её одним краем к отражению.
– Если приложить его вот так, то создаётся ощущение, что он стоит у меня за спиной и смотрит на меня в отражение, так же как я смотрю в отражение моих клиентов.
Мысли уже начинали размываться, растворяясь в дыму, когда в кабинете раздался звонок.
– Signorina Valdés? – тонкий голос с лёгким итальянским акцентом приветствовал ее на той стороне.
– Слушаю.
– Buongiorno[33]. Говорит Анна Капеллини, личный секретарь синьора Энрико Кавалли. Он подтверждает встречу завтра в 16:00, отель «Даниэли», Венеция. Номер 309, последний этаж. Полная конфиденциальность. И синьор хотел бы, чтобы вы сняли мерки лично, костюм нужен к церемонии вручения премии San Marco per il Commercio e la Cultura[34]…
– Я в курсе, – перебила Тереза, не отрывая взгляда от глаз мужчины на фото, боясь, что он мог услышать её.
– Molto bene[35]. Ещё одно уточнение, синьор Кавалли просил, чтобы внутренний карман был вместительным. Вы понимаете, разумеется, его деликатную необходимость.
– Передайте, что я умею шить карманы, в которых прячутся даже империи.
– Благодарю. До встречи, синьора.
Связь оборвалась, Тереза положила телефонную трубку и медленно опустилась в кресло. Фотография лежала рядом, безмолвно предъявляя обвинение в зале суда. В дверь тихо постучали, и в кабинет вошёл Сантьяго с папкой, обычно невозмутимый, но сейчас он выглядел немного настороженно.
– Jefa, насчёт завтрашней поездки… – он неуверенно перелистнул несколько страниц. – Мы отправили клиенту всю информацию, но подтверждение до сих пор не пришло. Билеты куплены, бронь в «Даниэли» стоит, 16:00, всё по плану, но если встреча не подтвердится…
Тереза оторвала взгляд от бумаги и посмотрела на него.
