Анна Нуар – Три дня после смерти. История Терезы Вальдес (страница 10)

– Всё подтверждено. Только что звонила Анна Капеллини, секретарь Кавалли. Встреча будет ровно в 16:00, номер 309, верхний этаж, как мы и договаривались.

Сантьяго удивленно произнес:

– Но… мы же не получали ответа на письмо.

– Они предпочли позвонить, – Тереза медленно перевернула фотографию на столе. – Видимо, решили, что так надежнее. Впрочем, это неважно. Главное, что всё согласовано.

Она посмотрела на него с лёгким вызовом: Ты что, сомневаешься?

– Хорошо. Тогда я подготовлю все документы на завтра.

– И не забудь приготовить мне образцы того черного бархата с микроузорами, – добавила Тереза. – И серебряные нити из сейфа. Костюм должен выдержать вспышки фотокамер.

– Конечно, jefa, – Сантьяго сделал пометку в блокноте и уже собирался уходить, но задержался. – А… вы уверены, что он действительно подтвердил «Даниэли»? Может, стоит перепроверить?

Тереза медленно подняла глаза. В ее взгляде было что-то такое, что заставило Сантьяго слегка отступить.

– Я сказала тебе, его секретарь всё подтвердила, – голос звучал мягко, но не оставляя места для возражений. – Просто подготовь всё, как мы и планировали изначально.

Сантьяго немного потоптался в дверях, затем провёл взглядом по записям и вышел, закрыв за собой дверь. Тереза снова осталась одна, глубоко вздохнула, приведя сердцебиение в нормальный ритм, и потянулась к телефону.

– Hello? Yes, it’s Teresa Valdes. Я подтверждаю своё прибытие в отель «Даниэли» завтра в три часа, – сказала она твёрдо.

Пауза.

– Да, номер 307. Всё понятно.

Ещё пауза.

– Perfect. See you tomorrow[36].

Закончив разговор, Тереза открыла серебристую дверь сейфа, встроенного в шкаф за её рабочим столом, и достала узкую бутылку Amarone della Valpolicella[37], подаренного ей одной из клиенток. Руки привычным движением обхватили горлышко, затем профессиональным жестом сняли фольгу, и штопор вошел в пробку мягко, без усилий, за годы практики она научилась открывать бутылки с изящной легкостью.

Первое ощущение – запах.

Терпкий аромат… Она закрыла глаза, вдыхая глубже. Где-то там, в этих нотах, прятался отзвук того, чего у неё никогда не будет, а именно маленького садика с плодовыми деревьями в загородном доме, мужских пальцев, обхватывающих бокал, рядом с ней и смеха детей во дворе…

Второе – вкус.

Первая капля коснулась губ. Сухое и сдержанное с бархатистыми танинами, вино, которое нужно заслужить, как любовь. Она задержала его во рту, чувствуя переход кислинки в теплое шоколадное послевкусие.

Следом за бутылкой Тереза достала из сейфа тетрадь в кожаном переплёте и, раскрыв, начала писать. Она писала о том, что всего десять лет назад она ещё стояла на воскресной мессе, ощущая солнечный свет, пробивающийся сквозь витражи церкви. Тогда она верила в справедливость мира, в то, что грехи можно искупить молитвой и добрыми делами, а теперь она была лишь проводником к смерти. Её руки оставались чистыми – она не нажимала на курок, но всегда три дня… Ровно три, как маятник, отсчитывающий последние мгновения. Она шила им костюмы для вечности, не зная, что станет их финальной нотой, будь то падение с лестницы, сердечный приступ или просто нелепый несчастный случай.

Может, это Бог так шутит над ней или дьявол испытывает её? Какая разница – она давно перестала ходить в церковь. Какие молитвы могли очистить того, кто видел эти закономерности и продолжал шить? Тереза поставила бокал, наблюдая, как последняя капля стекает по стеклу.

– Георгий… – имя проскользнуло холодным сквозняком. Она даже не знала его лица, только голос в телефонной трубке да обрывки фраз Мигеля: «московский друг», «слишком любопытен», «опасен». Этот невидимый собеседник звонил, задавал вопросы, но ни разу не показался. Почему? Что скрывал этот голос из Москвы? Может, он был всего лишь миражом, выдумкой Мигеля, чтобы держать её в страхе или он реальнее, чем кажется, как настоящий охотник, который уже выслеживает её, рассматривая фотографии и изучая маршруты передвижений. А вдруг он тоже боится? Вдруг Мигель и ему рассказывает страшилки про «испанскую портниху»? Два призрака, пугающие друг друга в темноте.

Телефонный звонок снова разорвал тишину её кабинета и, прежде чем поднять трубку, она сделала последний глоток:

– Papá?

– Тереза, почему ты все ещё в ателье?

Она взглянула на полупустую бутылку, прежде чем ответить:

– Готовлюсь к завтрашней поездке в Венецию. Перепроверяю образцы тканей.

– Тереза… – отец говорил медленно, взвешивая каждое слово. – Иди домой, отдохни, я завтра все подготовлю и отправлю к тебе?

– Хорошо, – прошептала она.

Она выключила свет и включила сигнализацию, ателье сразу погрузилось в темноту. Последний взгляд на витрину, где манекены теперь казались призраками в лунном свете, показался ей последним.

С улиц Мадрида уже веяло осенней прохладой. Она закуталась в шерстяное пальто, вдыхая знакомый коктейль запахов жареных каштанов, бензина и чьих-то духов. Шаги мерно отстукивали ритм по тротуару – раз-два, раз-два – ровно как строчки на старой швейной машинке. Она шла, машинально отсчитывая семнадцать шагов до угла с цветочным киоском, давно закрытым на ночь. Его решётка блестела под фонарем, мокрая от дождя, которого не было. Затем двадцать три шага мимо освещенной витрины круглосуточной аптеки, где за кассой ночной фармацевт в помятом халате клевал носом над медицинским справочником. И наконец сорок один шаг до знакомого подъезда с облупившейся краской на перилах.

[дата отсутствует]

Они кланяются мне и благодарят. Осыпают комплиментами, словно я не портниха, а святая. «Синьорина Тереза, ваш талант божественен! Ваши руки творят чудеса!»

Если бы они знали… Если бы только видели, что творят эти руки на самом деле. Если бы слышали, как стонет шелк под моими пальцами, как кричат ножницы, рассекая ткань и как плачет моя душа в темноте, когда никто не видит, но никто не замечает и не спрашивает: «Тереза, что скрывается за вашей улыбкой? Что прячется в тенях ателье, когда двери закрыты?»

Я шью им красоту, а они даже не догадываются, что каждое платье – это моё заклинание, каждый стежок – моя молитва и проклятие. Я уже и сама не знаю.

Глава 4. Венеция

Тереза сдала чемодан у стойки Alitalia, всего один кожаный саквояж с инструментами и образцами тканей, багажная бирка была уже на ручке.

– Рейс задерживается на 40 минут, – объявили из динамиков.

Самолёт пахнет керосином и дешёвым одеколоном. Бизнес-класса нет, только красные кожаные кресла с пепельницами в подлокотниках. Итальянка у окна щёлкает жвачкой и рассматривает Терезу через очки Ray-Ban.

– Вы модельер? – указывает на её эскизник.

– Портниха, – поправляет Тереза, затягиваясь сигаретой.

Лобби в золотых тонах и мраморный пол скрипит под каблуками.

– Ah, Signorina Valdés![38] – менеджер с седыми висками кланяется. – Господин Кавалли предоплатил сьют 309.

Лифт с решеткой поднимается медленно. В зеркале Тереза видит, как её пальцы сами собой проверяют булавку в лацкане пиджака.

16:15. Коридор отеля «Даниэли»

Тереза закрыла за собой дверь номера 307, поправив складки строгого жакета, направилась к номеру Кавалли. В руках она держит кожаный портфель с инструментами: сантиметровая лента, блокнот Moleskine[39], набор булавок в футляре из слоновой кости. Коридор отеля был пуст, лишь где-то вдалеке гость зашёл в свой номер, а её шаги по ковру были беззвучны. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы понять, что её ждут. Она вошла без стука, а Энрико Кавалли стоял у окна, спиной к двери, рассматривая канал. Услышав шаги, он тут же обернулся и время на мгновение застыло. В проёме двери, залитом мягким светом из коридора, стояла она, точка равновесия в мире, где всё остальное теряло очертания. Пространство сузилось до её силуэта, уверенного и безупречно выверенного. Казалось, что она не вошла, а появилась из ниоткуда. Не спешила, не улыбалась и не бросала слов, но сама её неподвижность притягивала взгляд, обнажая в мужчине первобытную потребность видеть, запоминать и обладать.

На ней был бордовый костюм, лёгкая ткань, мягко скользившая по линиям тела, подчёркивая не столько формы, сколько уверенность, с которой эти формы были предъявлены. Юбка обтягивала бёдра, туфли сияли лаком, на каблуках – чуть выше, чем уместно, где провокация становится искусством. Тонкий шов чулок едва различался в свете, и эта деталь, почти незаметная, тревожила острее всего. Она знала силу таких мелочей, чуть просвечивающая блуза и вспышка алого цвета при шаге на подошве туфель, это была тщательно продуманная игра, где каждая деталь работала на общее впечатление.

– Простите за опоздание… Венеция сегодня не хотела меня отпускать, – её голос звучал как скрипка.

Тереза медленно обошла кресло, её пальцы скользнули по резной спинке из темного дуба, и за ней потянулся шлейф аромата новых духов. Она остановилась за его спиной, а в зеркале напротив отражалась их странная пара, где его мощная фигура в белоснежной рубашке перекликалась с её изящным силуэтом в строгом костюме.

– Знаете, синьор Кавалли… – произнесла она чуть тише, затем наклонилась, и её губы оказались в сантиметре от его уха.

– Я всегда шью костюмы так… – дыхание коснулось его кожи, – что уже первое прикосновение к нему может стать последним.