Анна Нуар – Три дня после смерти. История Терезы Вальдес (страница 8)

Внезапно дверь с легким скрипом распахнулась, нарушив умиротворение, и на пороге стояла Сара, на её юном лице читалась тревога, а губы были слегка прикушены от волнения. За ней, с достоинством поправляя кружевные перчатки, вошла её мать – женщина с безупречной осанкой и холодноватым взглядом. Стоило Саре увидеть Терезу, как её лицо мгновенно преобразилось, засияв радостью и облегчением, словно в этой мастерской она нашла долгожданное решение своей проблемы.

– ¡Señorita Valdés! Я… кажется, немного поправилась. Эти бесконечные банкеты…

Тереза молча подошла к висящему на манекене платью – изысканное французское кружево с тончайшим растительным узором, сотканное вручную, мягко ниспадало на итальянский шелк тёплого сливочного оттенка, который за десятилетия приобрёл благородную патину времени. Десятки жемчужин, аккуратно нашитых вдоль корсажа и рассыпанных по подолу, мерцали приглушенным блеском, словно храня память о давно отзвучавшем свадебном марше. Это платье разительно отличалось от привычных заказов. В последние годы невесты приходили с вырезками из глянцевых журналов, тыкая пальцами в фотографии голливудских знаменитостей, требуя точных копий последних модных тенденций. Но сегодня перед Терезой висела семейная реликвия, свадебное платье матери невесты, бережно сохраненное, пожелтевшее от времени, но не утратившее своего изысканного достоинства.

– Не волнуйтесь, ведь это платье от Вальдес – здесь всё предусмотрено.

Она расстегнула несколько скрытых крючков на спинке, добавляя пару лишних сантиметров.

– Видите? Два сантиметра запаса и, при необходимости, сделаем больше.

Сара восхитилась:

– Вы волшебница!

Тереза улыбнулась и вспомнила, что мать всегда говорила ей: «Настоящий мастер всегда оставляет место для человеческих слабостей».

Сара кружилась перед зеркалом, ее глаза блестели от радости.

– Я чувствую себя принцессой!

Тереза заметила, что ткань немного натянулась на бёдрах.

– Один момент, – она взяла булавку с подушечки на запястье и ловко ослабила шов на боковой складке.

– Теперь всё идеально, – прошептала она, поглаживая шёлк, тот лёг безупречно.

Лаура, одна из портних, наблюдая за примеркой, восхищённо покачала головой:

– Jefa, вы и корову смогли бы вписать в платье балерины!

В мастерской раздался дружный смех, даже мать невесты улыбнулась.

– А когда же ваша свадьба? – не отставала Лаура, пока Сара крутилась перед зеркалом.

Тереза сделала вид, что поправляет складки на подоле, но её взгляд невольно скользнул к стене, где в резных рамах висели пожелтевшие фотографии, немые свидетельства славы ателье Вальдес. Там застыли во времени их главные триумфы: дон Рикардо Дельгадо, алькальд[30] Мадрида, в безупречном смокинге, сшитом её отцом в 1978-м – первый крупный заказ после того, как Мигель взял бразды правления в свои руки, и Маркиза де лос Велес, парящая в облаке шёлка на королевском приёме 1983 года, и… Антонио де ла Крус, тореро, что появился в ателье весной 1984-го, заказав костюм для особой корриды. С первого взгляда на Терезу он потерял голову и после этого находил любые поводы вернуться – то пуговицу пришить, то подкладку сменить.

Каждую победу на арене он посвящал ей, принося красные розы, которые Тереза тайком выбрасывала, боясь взгляда Мигеля. Но это не помогло, в конце концов, она получила его фотографию, и последний заказ Антонио был выполнен безупречно, в кроваво-красных и золотых тонах. Когда Тереза принесла готовый костюм, он взял её за руку и прошептал: «Выходи за меня». Через три дня Мигель молча положил перед ней газету со снимком, где Антонио с разорванной грудью лежал на песке арены, а на нём был тот самый костюм.

– Все мои женихи там, – тихо сказала Тереза, указав взглядом на стену с фотографиями, но перед глазами всплыло уже другое воспоминание: письмо от Изабель, пришедшее шесть лет назад. Конверт из Барселоны, изящный шрифт на плотной бумаге. «Дорогая Тереза, я выхожу замуж! Приезжай, пожалуйста, мне так важно, чтобы ты была рядом…». Она тогда долго держала его в руках, вспоминая, как они с Изабель, две шестнадцатилетние девчонки, смеющиеся и полные надежд, спорили, кто первая выйдет замуж. Всё казалось таким простым, но Тереза так и не поехала, вежливо отказавшись, сослалась на работу.

Изабель теперь жила в Барселоне, замужем за стоматологом, имела троих детей. Они писали друг другу раз в год, это были аккуратные открытки на Рождество и вежливые фразы о погоде, детях, скидках в магазинах.

– Señorita Valdés? – встревоженный голос Сары вернул её в реальность.

– Простите… свадьбы всегда возвращают меня к юности, – сказала она, ощущая, как в висках стягивается боль.

Сара ещё раз повернулась к зеркалу, и жемчужные бусины на фате заиграли светом.

– Это именно то, о чём я мечтала, – прошептала она, нежно касаясь кружева.

– Вы великолепны, – отозвалась Тереза, отступая на шаг.

– Спасибо вам за всё! Надеюсь, скоро и вы примерите свадебное платье! – тихо сказала Сара, спускаясь с подиума.

Тереза согласилась и поблагодарила за заказ, не поднимая взгляда, сверяясь с заметками в блокноте.

Дверь едва успела закрыться за счастливой невестой, как тут же снова распахнулась с оглушительным стуком. На пороге появилась Паула, запыхавшаяся, с двумя помощниками, тащившими тяжёлые коробки.

– Тереза, прошу прощения, это недоразумение! – начала она на бегу, но Тереза подняла руку, пресекая поток оправданий.

– Проверьте сами, – сказала она, протягивая отрез ткани.

Паула, краснея, сжала край, и в мастерской прозвучал ясный, почти торжественный crisant.

– Вот так и должно быть, – сказала Тереза и, не глядя на неё, повернулась к Сантьяго:

– Отправь это в работу, а те… – взгляд в сторону некачественных рулонов, – пусть забирают.

Паула не ответила, но понимала, что потеряна не только сделка, а утрачено доверие, которое уже не вернуть.

Пока Тереза прощалась с одной клиенткой и общалась с другой, Хоакин Вальдес стоял у стены ателье, рассматривая старую фотографию. На ней Анхела, его жена, держит за руку пятилетнюю Терезу в немного помятом белом платье, а солнце заливает их лица, и даже он – строгий и замкнутый – тогда позволил себе улыбнуться. Одно прикосновение к стеклу возвращало туда, где всё казалось живым…

Поезд из Мадрида прибыл на рассвете, выплюнув единственного пассажира на пустынный перрон. Хоакин, кутаясь в поношенный пиджак, вдохнул терпкий запах овечьего навоза. В правом кармане у него были документы на имя Хосе Вальдеса, сапожника из Кастельона. Бумаги были фальшивыми, но сделанными настолько искусно, что даже отпечатки пальцев на них казались настоящими. В рюкзаке, между молотками и колодками, он спрятал единственный сувенир из прежней жизни – французскую зажигалку с гравировкой À la liberté[31].

Он вернулся после восьми лет скитаний, сначала через горы в сороковом, потом через лагеря, подполье и чужие войны и снова ступил на испанскую землю, но это была уже не та Испания, которую он знал. Страна, которую он когда-то покинул беженцем, теперь встречала его молчаливыми взглядами и подозрительным шепотом Город был тихим и пустынным, только у фонтана на главной площади старуха в чёрном набирала воду, настороженно косясь на незнакомца. Хоакин понял этот взгляд – чужаков здесь не ждали. – Где можно найти жильё? – спросил он, стараясь говорить с кастильским акцентом, как учили в Барселоне.

Старуха медленно выпрямилась, оценивая его долгим взглядом с головы до ног.

– У сеньоры Кончиты есть комната. Улица Олива, дом с синей дверью, но она не любит… – взгляд старухи задержался на его руках, слишком крепких, слишком точных, не похожих на руки сапожника, – …шумных постояльцев.

Первые недели он жил, не привлекая внимания, уходил до того, как соседи проснутся, и возвращался, когда все уже спали. Комната над харчевней обходилась дорого, но имела отдельный вход – чёрная лестница во дворе вела прямо на второй этаж. По утрам он занимал угол у рынка, раскладывая инструменты на кусок брезента. Первыми к нему тянулись нищие, они не задавали вопросов, расплачивались монетами, хлебом или сушёной фасолью.

Однажды вечером, когда он чинил подметку старику-пастуху, над ним легла тень.

– Говорят, ты из Кастельона? – гражданский гвардеец в потертом мундире внимательно следил за его движениями. – У моего шурина там мастерская была, говорит, что все сапожники друг друга знают.

Хоакин не поднял головы, продолжая свою работу, но внутри появился страх, что сейчас он поднимет голову, а к его лбу приставлен пистолет.

– Работал на фабрике Торрес. Там триста человек в цеху.

– Завтра принесу сапоги. Посмотрим, что умеет фабричный, – гвардеец ещё немного понаблюдал за его работой, а затем ушел. Хоакин выдохнул, отпуская накопившееся напряжение.

Дождь начался тяжёлыми каплями, моментально покрывая улицы мокрыми пятнами. Хоакин начал торопливо складывать инструменты, а вода всё быстрее скапливалась у ног в мутные лужи. Он уже собирался уходить, когда заметил девушку. Она тщетно пыталась накрыть корзину с бельём, уклоняясь от потоков воды.

– Позвольте, – его голос прозвучал громко на фоне ливня. Он снял брезент, которым прикрывал свой рабочий уголок и протянул ей. Невысокая девушка с тёмными волосами, выбивающимися из-под платка, на мгновение замерла.