Анна Нуар – Три дня после смерти. История Терезы Вальдес (страница 6)

В самом центре этого пространства располагался круглый зал с высоким куполом и той самой люстрой, изливавшей мягкий, почти храмовый свет. Вдоль основания купола тянулись ниши и альковы, скрытые за многослойными чёрными шторами с кистями из настоящего золота. Коридор за ними шёл по периметру, позволяя гостям исчезать бесследно и без последствий. Для тех, кто приходил за тайной, это было благословением, а для тех, кто предпочитал особые услаждения, предназначался самый центр зала. Там располагался театр в стиле римской порнографии, утончённые орудия услад, наказаний и ритуалов: от ренессансных стоек для фиксации тела до шёлковых канатов японского плетения, от механических кресел, изготовленных по чертежам мастеров из Вальядолида, до зеркальных платформ, на которых человеческое тело превращалось в живой объект эстетического вуайеризма. Конечно же, истинной душой этого места были не актеры, а их избранные зрители, восседавшие в бархатных ложах, скрытых за полупрозрачными экранами, откуда одни наблюдали, небрежно обхватив бокалы с шампанским, а другие, затаив дыхание, сжимали подлокотники перламутровыми ногтями.

Здесь не было случайных взглядов, каждый из присутствующих платил за право видеть и быть невидимым. Их аплодисменты звучали лишь шелестом купюр, а одобрение выражалось щелчком золотого портсигара. В этом зале наблюдение было высшей формой могущества, а выставленная напоказ страсть – всего лишь разменной монетой в игре, правила которой знали только посвященные.

Когда Мигель впервые переступил порог этого зала, его взгляд сразу же притянула к себе люстра. Замирая под её светом, он ощущал, как в груди разгорается нечто большее, чем просто восхищение. Не эстетика приковывала его внимание, а господство, которое излучал этот предмет. Каждый хрустальный камень казался ему каплей чужого стыда, а изгиб бронзовой оправы – застывшим моментом чьей-то слабости. В тот миг его охватило острое, почти физическое желание сорвать эту люстру с потолка и водрузить у себя в особняке, не как украшение, а как трофей. Чтобы гости, поднимая глаза, ощущали лёгкий укол тревоги, а жемчужный свет, падающий на их лица, напоминал о том, что то, что они пытаются скрыть, уже где-то зафиксировано и учтено.

Тогда в 1982 он предложил выкупить люстру, но хозяин клуба отказал, а спустя год тот человек внезапно скончался от сердечного приступа в одной из потайных комнат. После аукциона, когда люстру наконец доставили и установили, его гости непроизвольно поднимали взгляд, завороженные игрой света. Банкиры, знавшие, что она помнит об их поездках в Париж больше, чем положено, и политики, слышавшие, что под этой люстрой происходило то, что не укладывается в уставы ни одной партии.

Мигель поймал себя в зеркале между окнами, где отражался безупречный костюм Brioni, галстук Hermès, часы Patek Philippe – весь этот ансамбль кричал о богатстве, так громко, что почти заглушал истину, в которой за брендами и шёлком прятался тот самый капрал Монтес, который сорок лет назад дрожал от холода в окопах под Ленинградом.

Он вышел на террасу, где у ворот сидел Мануэль и курил, лениво развалившись на скамейке.

– ¡Manuel! Смена закончилась в десять. Или ты решил, что мне нужен ночной сторож? – крикнул ему Мигель.

– Простите, дон Мигель. Ваш сад напомнил мне деревню. Там тоже оливы так пахнут перед дождём… – ответил Мануэль, медленно выпуская дым.

Мигель не любил ностальгию, особенно чужую.

– Ты проводил Терезу? Она забыла отчёт.

– Да… она… еле шла. Я подумал, устала после встречи с вами. Нашёл её спящей вот здесь, на скамейке. Она что-то говорила… во сне. Про белый обруч. Это какой-то новый дизайн поясов в ателье?

Мигель слегка наклонил голову, а брови образовали дугу, выполнив жест вежливого недоумения, отточенного годами переговоров с банкирами и министрами.

– Белый обруч?.. – произнёс он размеренно, почти без интереса, затем, не меняя интонации, добавил: – Эти дешёвые сигареты убьют тебя раньше, чем мои враги.

Мануэль замялся, почесал щетинистый подбородок. Дым от сигареты вился кольцами в холодном воздухе.

– Вы правы, сеньор… Она бормотала. Про подвал что-то. Хотя откуда тут подвал, в саду? – он неуверенно указал пальцем в сторону фонаря, светившего неровно.

– Может, ей померещилось из-за темноты. Я утром заменю лампу, станет светлее, и никакие подвалы больше не привидятся.

Мигель застыл на секунду, скрывая внутреннее напряжение.

– Разумеется, Мануэль. Ты всегда внимателен к мелочам. Передавай привет Кармен, пусть приготовит пирог с миндалём, он у неё великолепный.

Он чуть повернулся, давая понять, что разговор завершён, но, отходя, добавил с лёгкой улыбкой:

– И загляни завтра к управляющему. Возьми у него пачку тех сигар, что я привёз из Женевы.

– Gracias[18], Дон Мигель! Доброй ночи! – Мануэль расплылся в благодарной улыбке и уже шарил по карманам в поисках ключей от машины.

Лишь когда шаги охранника окончательно затихли за воротами, Мигель медленно провёл ладонью по лицу. В темноте сада его пальцы едва заметно дрожали.

– Подвал… – прошептал он и подумал, что если она действительно вспомнила это место, то всё, что он так старательно прятал все эти годы, может вскоре всплыть, напомнив о себе в самый неподходящий момент.

[дата отсутствует]

Мигель, мой дорогой соучастник в этом изящном танце смерти, прислал мне новую игрушку. Ах, какое счастье! Конверт пахнет дорогим табаком и чужими секретами, а внутри – фотография моего будущего… ммм… клиента.

Кубинский мафиози. Живет в Мадриде, совсем рядом. Словно сама судьба шепчет: «Тереза, голубушка, пора браться за иголку» и ведь правда – пора. Скрою ему костюмчик, последний в его жизни. Самый элегантный и самый… смертельный.

Он даже не подозревает, что скоро станет моим любовником. Ненадолго, конечно, всего на три дня, а затем, к моему глубокому сожалению, несчастный случай оборвёт его грешную жизнь. Как же это будет прекрасно! Представляю его лицо в последний момент – с растерянностью, ужасом и осознанием. О, это слаще самого дорогого вина!

Я – палач. Жестокий. Неумолимый. И, чёрт побери, как же это весело!

P. S. Надо не забыть купить черные нитки. Ну, на всякий случай.

Глава 3. Ателье Valdés

Солнечное утро прокралось в комнату Терезы, как незваный гость – неслышно, на цыпочках. Лучи, просачиваясь сквозь полупрозрачные занавески, рисовали на полу причудливые узоры и таяли в густом ворсе ковра. Она любила ходить босиком, ощущая тепло, как песок на пляже в детстве. В её квартире не было ни клочка голого паркета или плитки, всё было застелено плотными и мягкими коврами и даже ковролином в прихожей, чтобы первые шаги с улицы сразу тонули в тепле. Через приоткрытое окно осенний сквозняк пошевелил лёгкую занавеску, и луч света ударил ей прямо в лицо, зажмурившись, она отвернулась, а затем провела ладонью по щеке, стирая остатки сна, и медленно села на кровати. В комната было настолько тихо, что даже улицы за окном, обычно шумные, затаили дыхание. Рука сама потянулась к тумбочке, нащупала сигареты, и первая затяжка обожгла горло, но вернула ощущение реальности.

Тереза медленно выдыхала табачный дым, наблюдая, как он причудливо извивается в солнечном луче, и эта привычка прочно вошла в её жизнь с того самого момента пробуждения после долгого беспамятства. Она отчетливо помнила стерильный запах больничной палаты, непривычную легкость собственного тела после месяцев неподвижности и… его, Мигеля, сидящего у кровати с дорогой пачкой сигарет в изящных пальцах. Он тогда, не дожидаясь ответа на свой вопрос, поднес зажжённую спичку к её губам, и первый едкий дым вызвал приступ кашля, но она не стала отстраняться, ощущая, как вместе с никотином в лёгкие проникает долгожданное чувство жизни.

Подойдя к зеркалу, она уперлась в него ладонями. Стекло было холодным и запотевало от её дыхания, она смотрела в отражение сквозь быстро исчезающий туман. Бледная кожа, тени под глазами и потрескавшиеся губы, в зеркале её лицо казалось чужим. Резким движением она оттолкнулась, оставив на нём смазанные отпечатки ладоней.

– Хватит, – сказала она вполголоса и направилась в ванную.

Вода хлынула из крана сначала ледяная, потом теплее. Тереза вошла под душ, не снимая ночной рубашки. Влага быстро пропитала ткань, а пар заполнил пространство, превращая ванную в парилку, она медленно стянула мокрую одежду, и та упала с глухим шлепком.

Горячие струи обжигали кожу, но она не убавляла напор. Флакон французского геля с ароматом Bois d'Orange[19] выскользнул из рук и со стуком ударился о дно ванны, а воздух сразу наполнился терпким цитрусовым ароматом с пряной нотой сандала, постепенно возвращая Терезу в приятное равновесие. Когда кожа на плечах начала розоветь от жары, она выключила кран, и тишина обрушилась на неё, глухая и звенящая. Тереза дрожала, ощущая, как с ресниц капли падают на щеки, оставляя тонкие полоски от высохших слёз.

Войдя в кухню, она без раздумий налила себе кофе и на секунду задержалась, вглядываясь в тёмную поверхность, где среди дрожащих бликов отражалось её лицо. Такое гладкое и загорелое, как в те давние дни, когда она бегала босиком по пыльным улицам своего городка. Тогда солнце оставляло на её щеках не морщины, а тёплые поцелуи, но стоило чуть повернуть чашку, и иллюзия рушилась, открывая лицо усталой женщины с бледной кожей и тенями под глазами.