Анна Нуар – Три дня после смерти. История Терезы Вальдес (страница 5)

Его отец Дон Альварес, старый соратник Мигеля понимал, что этот брак – не более чем сделка, но отказать другу он не мог, да и выгоды для семьи были очевидны.

Мигель наконец повернулся, обратив всё своё внимание на Марию, стоявшую перед ним, немного склонив голову, изображая безупречную покорность. Только уголки её губ дрожали от сдерживаемой улыбки.

– Конечно, mi vida[13]. Я всё устрою.

Она поцеловала его в щеку и зашагала к двери. Дверь закрылась бесшумно, оставив Мигеля наедине с портретом Франко.

– Ты бы её одобрил, Франсиско, – сказал он, указывая бокалом в сторону двери и подмигивая тусклому лицу на стене. – Как и Терезу десять лет назад. Она была такая же невинная…

Коньяк забродил на языке, оставляя тяжёлое, знакомое послевкусие. Он вспомнил тот первый день, когда увидел Терезу в ателье её отца. Она стояла у манекена, подшивая подол платья, в её движениях была та же мягкая девичья грация, что сейчас у Марии.

– Невинность – это лучшая маскировка для девушки, – подумал Мигель, наблюдая, как по стенкам бокала стекают капли, затем подошёл к книжному шкафу, где между потрёпанным томиком Лорки с пометками на полях и роскошным собранием Кальдерона в кожаном переплёте он прятал снимок, вырванный из прошлого. На нём Тереза смеялась, не подозревая, что через три дня встретит его, а ещё через неделю этот снимок исчезнет со стены ателье. В тот вечер Мигель там немного задержался, не отводя глаз от её изображения, и у него появилась странная убеждённость в том, что, если он заберёт этот кусочек её жизни себе и будет хранить его близко к сердцу, то сама Тереза невольно потянется к нему.

– Ей было двадцать, столько же, сколько Марии сейчас. Разница лишь в том, что Тереза когда-то тоже носила эту невинность, но естественно, – тихо добавил он, проводя пальцем по пожелтевшему краю. – Видишь, Франсиско, в этом вся ирония. Она стояла там, в своём ателье, с булавками в зубах, с ножницами в руках, уверенная, что создаёт красоту, и каждый её стежок приковывал меня к ней. Ты ведь понимаешь, о чём я?

Он усмехнулся и продолжил:

– И самое смешное, она даже не догадывалась о том, что я готов на всё, что она была моей.

Мигель отошёл от портрета и тяжело опустился в кожаное кресло, которое сдавленно застонало под его весом. Он развалился в нём с нарочитой небрежностью, широко расставив ноги, демонстрируя свое право занимать столько пространства, сколько ему вздумается. Дрожащими от нетерпения пальцами он расстегнул воротник рубашки, освобождая вздувшиеся вены на шее. Опустившись еще глубже в кресло, он почувствовал, как возбуждение медленно разливается по телу, сжимая живот тугой пружиной.

Стакан с коньяком грохнулся на стол, и золотистая жидкость плеснула через край, оставив жирный след на полированной поверхности, но Мигель уже не видел этого, его пальцы впились в собственные колени, вгрызаясь в мышцы сквозь тонкую ткань брюк. Все его тело чувствовало, как воспоминания о ней физически прожигают его изнутри. Время не убило этого желания, лишь превратило его в тлеющий уголёк, который сейчас, под действием алкоголя и нахлынувших образов, разгорался в настоящий пожар. Его голос наполнил кабинет:

– Я вошёл в это проклятое ателье Вальдеса, когда ты, Франциско, уже хрипел на смертном одре, а элита металась между страхом и алчностью. Тогда у меня была только одна мысль – купить их всех через портных и через каждую барскую прихоть. Кто, как не они, знают все слабости элиты? Кто видел трясущиеся ляжки министров, когда они влезают в новые брюки, и слышал сплетни их шлюх перед зеркалами, когда те поправляли декольте? Я хотел этот контроль, их страхи и тщеславие, завернутые в шёлк и поданные мне на блюде.

Мигель сполз ниже, голова опустилась почти к коленям, и мир вокруг расплылся, а портрет Франко за спиной поблёк, превратившись в мутное пятно на стене, и в полумраке кабинета всплыли новые воспоминания, такие навязчивые и приторные.

– Я приносил дары своей богине и грезил, чтобы стать тем же, чем была для неё игла, стать продолжением пальцев и инструментом творения.

Он засмеялся почти безумно.

– Были мгновения, когда мне казалось, что, если я дотронусь до неё, мы оба обратимся в прах. Такая красота не может принадлежать этому миру. Она мой мираж и наказание, посланное мне за все мои грехи… и я прикоснулся, – прошептал он. – И только она рассыпалась в прах, сгорела в моих руках, а мне остались лишь ожоги.

Он поднял ладони к лицу, пытаясь нащупать невидимые шрамы, затем сделал глоток коньяка, ощущая, как алкоголь разжигает в нём смелость говорить такие вещи, которые при трезвом уме остались бы невысказанными.

– Ты бы не понял, Франсиско, велел бы расстрелять её за отказ подчиниться или запереть в монастырь за дерзкий взгляд. Как с той девушкой-снайпером, которую мы взяли в плен, когда твои фалангисты требовали её немедленного расстрела. Помнишь, что я сделал? Я приказал отвести её в свой блиндаж. Не для того, о чем подумали эти сволочи. Она три дня отказывалась говорить, пока я не поставил перед ней хлеб и банку тушенки. Видел бы ты её глаза, Франсиско… Голод сломал её быстрее любых пыток, а потом я отпустил её. Да-да, именно так. Вот чем мы отличаемся, каудильо.

Он бросил бокал в камин, стекло разлетелось на сотни осколков. Пламя вспыхнуло, отразилось в стекле рамы, и тень от портрета качнулась на стене, осуждая сказанное.

– Смейся, Франсиско. Смейся, – сказал Мигель, подходя к двери кабинета. Он обернулся на секунду, чтобы убедиться, что человек на портрете остался неподвижен. Дверь закрылась за ним, погребая ту часть жизни, что осталась среди тяжёлых портьер и выцветшего лица Франко.

Ступая на паркет, он сразу почувствовал, что подошвы его новых туфель Gucci, купленных два месяца назад за безумные деньги в бутике на Серано, чуть прилипли к идеально отполированной поверхности. Геометрический узор из тёмного дуба и светлого клёна повторял рисунок пола в холле отеля Ritz, где он впервые заметил эту комбинацию во время одних важных переговоров. Тогда он не мог оторвать взгляда от паркета, пока какой-то банкир бубнил про процентные ставки. Мигель не запомнил ни одной цифры, но чётко зафиксировал узор, сложный, дорогой и сразу притягивающий взгляд. Уже на следующий день он вызвал подрядчика, который поставлял отделочные материалы для владельца отеля, и заплатил вдвое больше, лишь бы получить точную копию. Терракотовые стены тоже были воспроизведены с точностью, но не потому, что цвет ему нравился, а потому что менеджер отеля с гордостью отметил: краска поставляется напрямую из Италии.

Мигель провёл пальцами по поверхности, ощущая лёгкую, едва заметную текстуру. Где-то под слоями этой модной краски скрывались царапины от его ногтей, которые он оставил в порыве злости, когда узнал, что оттенок на самом деле производится в Барселоне. Это случилось во время званого ужина, который он устроил, чтобы продемонстрировать новую коллекцию испанских вин. За десертом один из гостей, молодой архитектор Альваро, сын его делового партнёра, небрежно заметил, разглядывая стены:

– Интересно, дон Мигель, почему вы выбрали именно Terra Sevillana[14]? Это ведь бюджетная линейка фабрики из Барселоны. Хотя, конечно, в частном интерьере смотрится достойно.

На секунду воцарилась тишина, а вилка Мигеля застыла в воздухе, не донеся до рта кусочек торта.

– Вы ошибаетесь, юноша, – произнёс он, растянув губы в вежливую улыбку. – Это эксклюзивный состав на основе венецианского пигмента. Его привезли мне специально из Италии.

Архитектор, глупый мальчишка с модной бородкой, только пожал плечами:

– Странно. Я точно видел этот цвет в каталоге Montó[15]. У них и фактура такая же, с лёгким зерном. Впрочем, возможно, я ошибаюсь.

Остаток вечера Мигель провёл с натянутой улыбкой, подливая гостям вино, пока в голове крутилась одна-единственная мысль, что его обманули. Как только за последним гостем закрылась дверь, он вонзил ногти в свежеокрашенную стену, оставляя глубокие царапины в дорогом покрытии, а утром он устроил скандал подрядчику, но тот лишь равнодушно ответил:

– Сеньор, вы сами просили точь-в-точь, как в Ritz, а там используют Montó, у них контракт, а про Венецию… – он не договорил, но взгляд говорил достаточно: это ваши фантазии, патрон.

Мигель заплатил за повторную покраску вдвое больше, оставив цвет прежним, потому что, правда это или нет, но гости продолжали восхищаться при словах «венецианский пигмент». Царапины, скрытые под новым слоем, стали его личной тайной, напоминанием о том, что вся роскошь в его жизни – лишь тонкий слой позолоты над старыми шрамами.

Не спеша он спустился в гостиную, где французские окна от пола до потолка впускали в комнату лунный свет, смешивая его с мерцанием сотен кристаллов Swarovski на люстре, стоимость которой была аналогична цене квартиры. Для Мигеля это был не просто источник света, а символ его власти и принадлежности к тем, кто правил этим миром. В 1983 году он выкупил её на аукционе вещей парижского клуба Le Jardin Clos[16], распродаваемых после внезапной смерти владельца. Официально – это был закрытый салон для избранных, где сливки общества обсуждали политику под камерную музыку, потягивая Veuve Clicquot La Grande Dame[17], а официанты в белых перчатках разносили устриц, но за тяжёлой бархатной портьерой, скрывающей неприметную дверь, начинался другой мир.