Анна Нуар – На краю моего молчания (страница 4)

А впрочем, у меня была самая приземлённая и обыкновенная жизнь, настолько невыразительная, что мне порой неловко вспоминать о ней, рядом со всеми этими событиями, в которых я теперь существую. Ты, возможно, ожидал услышать что-нибудь эффектное, например, скрытые романы, загадочную профессию, пару опасных тайн в послужном списке, но вынуждена тебя разочаровать. Моя прежняя биография настолько лишена драматизма, что любой уважающий себя сценарист отправил бы её в корзину быстрее, чем успел бы допить утренний кофе. Я жила в небольшом городке на юге Московской области, и хотя мне, честно говоря, иногда хочется назвать его вслух, но я прекрасно понимаю, что жители этого тихого уголка вовсе не мечтают о внимании, которое может внезапно обрушиться на них. У них там есть свои истории и пусть так и остаётся.

Работала я, кстати, менеджером по продажам вентиляционного оборудования, что звучит почти анекдотично в сравнении с тем, во что превратилась моя жизнь сейчас. И нет, я не была экспертом по воздуховодам или обратным клапанам. В то время, если бы меня заставили всерьёз объяснить устройство хотя бы одного агрегата, я бы смутилась, покраснела и ушла пить воду, лишь бы не продолжать разговор. Вся моя работа строилась на интуиции, на способности быстро ориентироваться в базе, выбирать нужные артикулы, выставлять счета и притворяться, что понимаю, о чём говорят инженеры, когда перечисляют свои бесконечные модификации и стандарты.

Клиенты приходили уже знающими, что им нужно, и моё участие сводилось к тому, чтобы не перепутать, не нажать лишнюю кнопку и вовремя отправить коммерческое предложение. Поле для творчества было минимальным, и единственное место, где я могла проявить хоть каплю инициативы, – это предложить разрешённую десятипроцентную скидку, если клиент неожиданно начинал охать над итоговой суммой. И каждый раз, когда скидка срабатывала, я чувствовала себя королевой продаж, хотя это ощущение улетучивалось с той же скоростью, с какой приходил следующий заказ, требующий от меня ровно того же набора механических действий.

Такой была моя жизнь – ровной и тихой, ничем не выделяющейся. И если бы кто-то тогда сказал мне, что однажды я очнусь на безлюдном берегу, а незнакомый мужчина будет бороться за моё дыхание сильнее, чем я когда-либо боролась за что-либо в своей жизни, я бы только рассмеялась и решила, что это очередная дурацкая попытка пошутить. Но, как видишь, мир оказался куда изобретательнее моей способности предугадывать, и вся моя прежняя логика треснула ровно в тот момент, когда я сделала свой первый вдох после смерти.

Что ж… вернёмся туда. В тот самый день после… ну, давай назовём это кораблекрушением моей судьбы. Эпично не правда ли?! Я не помню, сколько времени провела в отключке. Может, несколько часов. Может, день или неделю. Тогда мой внутренний календарь уехал куда-то на обочину вместе со всеми воспоминаниями. Но однажды утром я просто открыла глаза. Первое, что я увидела был солнечный свет. Он бил в окна так ярко, что казалось, кто-то специально отполировал стекло ради моего пробуждения. Комната была незнакомой, но удивительно спокойной, такой тихой, что даже солнечные блики двигались медленно, не желая меня тревожить.

Я лежала на широкой кровати, и у изголовья, на тумбочке, стоял стакан с водой. Внутри которого было несколько ромашек и тонкая веточка колокольчиков. Такая маленькая и незначительная деталь, но в тот момент она ударила по мне сильнее любого флешбэка. Какая-то совершенно ужасающая мысль шевельнулась первой: как мило, что они стоят в стакане, а не на моей могиле. Да, чёрный юмор проснулся раньше памяти. Затем я медленно села и каждый мой сустав надеялся, что я передумаю и лягу обратно.

В голове крутилась пустота. Не то чтобы там не было мыслей, скорее, не было ни одной вещи, по которой я бы могла идентифицировать себя, откуда и как меня зовут. Но вот странность… Я отчётливо помнила, как сидела на той коряге, наблюдая за тем, как моё собственное тело уходит из жизни. Помнила цвета, запах речной тины, даже наклон тени, падающей от сосны на берег. То есть момент, когда я собиралась умереть, я помнила отчётливо, а вот жизнь – нет.

Нельзя сказать, что это сделало утро особенно приятным. Память такая штука капризная, и не стоит ожидать от нее какой-либо лояльности.

Так началось моё второе пробуждение, и оно оказалось не менее странным, чем первое. И сейчас я расскажу почему.

Я сидела на кровати, чувствуя своё тело, кем-то собранное по частям в спешке и кое-как подогнанное под прежние формы. На руках были мелкие ссадины, выше локтя проявлялся синяк правильной круглой формы. На ногах тоже была пара царапин, нестрашных, но достаточно выразительных, чтобы намекнуть на недавнюю борьбу с водой и берегом. Больше всего болела грудь, тянула тяжёлым внутренним давлением, и шея, но боль не ощущалась при прикосновении, она была больше похожей на фантомную. В тот момент, когда я как раз рассматривала новый тёмный синяк на ребре ладони, дверь скрипнула, и он вошёл.

То чувство, которое пронзило меня, трудно точно описать сейчас. Он остановился на пороге, его лицо явно выдавало то, что увидел он не человека, а нечто, с чем никто не рассчитывает столкнуться при дневном свете. Страшное чудовище, которое тихо затаилось под кроватью, и ждёт, когда его жертва проявит слабость.

Он шагнул назад в коридор, закрыл дверь наполовину. Несколько секунд ничего не происходило, а потом он снова вошёл, уже осторожнее, при этом вся его фигура была натянута, как струна. Он смотрел на меня пристально, выжидающе, не понимая, чего от меня ожидать. Мы молчали так долго, что я начала сомневаться, он ли первый нарушит тишину или мне придётся взять эту ношу на себя. В итоге я не выдержала:

– Привет. – тихо сказала я и немного улыбнулась.

И дальше он словно сорвался с внутреннего крюка и бросился ко мне. Схватил за плечи и упёр свои глаза прямо в мои.

– Кто ты? – кричал он мне. – Зачем ты здесь? Кто тебя подослал?

Каждое слово било мне прямо в голову, они вырывались с таким гневом, что я даже подумала, что передо мной человек с серьёзными психическими проблемами. И только тогда, когда из моих глаз непроизвольно скатились капли слёз, его пальцы ослабли, он отдёрнул руки, но продолжал смотреть на меня. Его глаза налились кровью, наблюдать за таким было ужасно страшно. Потом он схватился за голову и начал метаться по комнате, что-то тихо бормоча и выдыхая что-то подобие крика. Я не стала выяснять, что именно. Встала на колени, перебралась на другую сторону кровати, чтобы иметь хоть какой-то барьер. Глаза скользнули по комнате в поисках предмета, которым можно было бы отбиться, если он окончательно решится добить меня.

Несколько минут он так ходил по комнате, время от времени, останавливаясь и поднимая на меня взгляд, и когда наши глаза пересекались, он снова начинал биться в истерике. А потом вдруг выпрямился и спокойно вышел. Я выдохнула. У меня не было ощущения, что он вышел чтобы пойти взять нож или другое оружие, нет, это было как самопроизвольное устранение. Когда человек понимает, что сейчас требуется выйти, чтобы не совершить то, о чём будет жалеть.

Он вернулся, именно в тот момент, когда я уже решила сделать шаг из-за своей воображаемой преграды. Лицо его изменилось, исчезла та вспышка ярости и тот мрак, который только что толкал его вперёд. На смену пришло спокойствие и дружелюбность. Он опустился на стул, оставив, между нами, достаточно расстояния, чтобы я перестала сжимать пальцы в кулак.

– Кто ты? – спросил он. – Скажи… хотя бы что-нибудь.

– Я не знаю, – сказала я, стараясь не смотреть на всё ещё дрожащие его руки. – Правда. Я не помню. Ни имени, ни того, как оказалась здесь. Я просто проснулась. Всё.

Я не стала рассказывать о том, что видела на берегу, о собственном теле и о его руках, зная, что он может это неправильно понять.

Пальцы на его колене мелко дёргались, и я видела, как тяжело ему даётся держать под контролем ту силу, что несколько минут назад выбивала из него всю рассудочность. И всё же нашёл в себе ровный голос:

– Как ты себя чувствуешь?

– Терпимо, – ответила я, не переходя на шёпот, но и не поднимая тона. – В груди немного тянет и в горле, но в целом я в порядке. Кажется.

Он кивнул коротко, обдумывая мои слова, и, наверное, сверяя их с чем-то своим, внутренним. Потом посмотрел внимательнее, и от этого взгляда по моему телу пробежала волна холода, затормозила где-то в районе колен, вернулась вверх и та фантомная боль в шее стала ещё сильнее, перебив и без того еле сдержанным ритм дыхания. Этот взгляд был пронизывающим, как у человека, который пытается что-то выяснить, но никак не может найти за что уцепиться.

– Странно… – сказал он почти не слышно, но я всё равно уловила. – Ты очень… то есть… прости. Неважно.

Я не стала уточнять. Там, в этой паузе, явно пряталась тень какой-то другой истории, которая меня вряд ли бы обрадовала. Затем он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него остатки ярости, и наконец выдохнул:

– Прости за то, что произошло. Я не должен был так реагировать. Просто, понимаешь, я давно живу один. И такое… – он поискал слово, но так и не нашёл подходящего, – ну то, что случилось, немного выбило меня из колеи.