Анна Мортмейн – Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн (страница 8)

«Воспоминания – это хорошо, но руки помнят своё», – подумала я с горьковатым удовлетворением. Хорошо, что у родителей был дом за городом, где я научилась этому. Пошла на кухню, заглянула в почти пустой холодильник. Завтра надо сходить в магазин.

– А кто всё это время ухаживал за хозяйством? За тобой? – спросила я Веда, кивая в сторону двора. Я-то знала, что у бабушки была корова да птица.

– Подруга твоей бабушки, Аграфена, – ответил кот, не открывая глаз. – Завтра с утра придёт. Сможешь поговорить. Она обо всём ведает и твоей бабушке помогала. Особенно когда Лада тебя увезла. Без неё Бажене было бы… куда тяжелее.

В голове всплыл образ: сухонькая, жилистая старушка. Лицо – в морщинах-бороздах, глаза тёмные, маленькие, но острые – точно буравчики, которые видят не только сквозь тебя, но и за тобой.

Она не говорит, а вещает или бурчит. Ворчлива, категорична, она часто говорила пословицами и загадками, которых я никогда не понимала. Я ее помню, не смотря на все это добрая женщина. Мама её недолюбливала, говорила, что у Аграфены «взгляд тяжёлый, недобрый». А мне она казалась частью этого дома. Ходила, опираясь на резной посох из можжевельника, но двигалась странно быстро и ловко, будто не касаясь земли.

Вздохнув, я пошла переодеваться. Взяла пижаму, надела шерстяные носки – пол был ледяным. Чайник на печке засвистел. От одного звука и мысли о чае живот предательски заурчал. Наконец села за стол, положила в кружку три ложки сахара – всегда любила послаще. Задумчиво посмотрела на пар, поднимающийся густой струйкой, потом взяла чашку за ручку и перелила чай в блюдце. Давно я так не делала. Подула на тёмную поверхность и отпила маленький глоток. Сладкий, крепкий, обжигающий. Откусила мягкую баранку. Ах, хорошо… лепота, – прошептала я почти бессознательно, и на миг тело налилось простым теплом и покоем.

Вед наблюдал за мной с невыразимым кошачьим интересом. Спросила, не хочет ли он. Тот после паузы кивнул. Хоть и дух, а сладкое, видимо, никому не вредит. Улыбнувшись, налила чай в блюдечко и поставила на пол.

– Я не какое-то дворовое животное, – вдруг прошипел Вед, и в его зелёных глазах мелькнуло самое настоящее кошачье негодование. – Впредь ставь на стол.

Я удивлённо подняла брови, но блюдце переместилось на столешницу. Это была первая по-настоящему живая, почти человеческая реакция от него. Непонятно почему, но это даже обрадовало.

Так мы и сидели, попивая чай в тишине, под убаюкивающий треск поленьев.

Потом я застелила постель свежим, пахнущим травами бельём, легла и натянула одеяло до подбородка. Но расслабляться было рано.

– Вед, пока я добиралась сюда, со мной происходили… странные вещи, – начала я, глядя в потолок.

Чёрный кот выпрямился на лежанке, его глаза вспыхнули в темноте двумя зелёными углями.

– Какие странные вещи? – спросил он уже вслух, низким, грудным голосом, от которого я вздрогнула.

– Ты умеешь говорить… по-человечески?

– Моя сила просыпается вместе с твоей. Вслед за ней и голос возвращается, – ответил он просто. – Так что же было?

– В отеле… ночью. Кто-то пытался выбить дверь. А оберег, который отец дал, покрылся инеем. Я думала, мне приснилось. Но утром на двери… Увидела царапины. Глубокие, – слова срывались сгустками, я сама слышала, как дрожит голос.

Вед нахмурился. Вся его шерсть встала дыбом, зрачки сузились до чёрных полосок, едва видимых в этих зелёных потусторонних глазах.

– Баюн… – прошипел он, и в этом слове было столько древней ненависти, что по спине пробежал ледяной ручей. – Значит, они активизировались раньше, чем я думал. Хорошо, что оберег был с тобой. Иначе… – Он не договорил, но я и так всё поняла. Я знала о Баюне только из сказок – кот-колдун, усыпляющий своим голосом. Теперь эти сказки обретали жуткую плоть.

Вед прикрыл глаза и заговорил тихо, нараспев, словно вспоминая давнюю быль:

– Он не похож на кота. Слишком велик. Шаги его тяжки, будто лапы вдавливают тишину в землю. Мех чёрен, но если приглядеться – в глубине проблескивают искры, багровые, как запекшаяся кровь. Глаза его – два колодца, полных сонной тьмы. Взглянешь – и веки свинцом нальются, разум в болотной трясине увязнет.

Я сглотнула, в горле пересохло.

– Голос его – погибель. Не мурлыканье, а напев, низкий, что вибрирует в костях. В нём – и плач загубленных, и колыбельная, от которой младенцы засыпают навек. Кто услышит – сам идёт за ним, будто дитя за мамкой, и не возвращается. Одних он заговаривает до последнего вздоха, других… когти у него длинные, как шилья, пахнут железом да гарью. Живёт он на старых дубах, что стражем стоят меж миром живых и мёртвых. Хвост у него – удав. Им он и душит, и тащит в самую чащу. Встреча с Баюном – это не битва. Это сон. Сон без пробуждения. Ты к нему не готова. Пока что я укреплю защиту дома. Но завтра, Ведана, учёба начнётся. Печати обновлять надо, а не одной от страха дрожать. Силы мои… не бездонны. – Он тяжело выдохнул, словно после долгой речи, спрыгнул с лежанки и запрыгнул ко мне в ноги.

А я сидела, ошеломлённая. Напугал до полусмерти – и спать. Вздрогнула от ветки, хлестнувшей в окно, и зарылась под одеяло с головой.

– Спи. Пока я здесь, твой сон под охраной, – промурлыкал он, и мурлыканье его, густое и ровное, стало постепенно гасить тревогу в висках. Под этот звук, под тяжёлое тепло одеяла я и провалилась в забытьё.

Проснулась от петушиного крика – пронзительного, рвущего утро. На секунду сердце ёкнуло: не Баюн ли? Но нет, просто птица. Как в детстве, ей-богу. И тогда этот крик меня бесил. Глухо застонав, я накрыла голову подушкой и уткнулась в ещё тёплую простыню. Не хотелось покидать этот кокон сна и относительного покоя. Но петух был неумолим. Пришлось смириться. Для городской привычки вставать не раньше десяти (а в выходные – и вовсе ближе к полудню) это было пыткой.

Вед уже восседал на стуле у стола и смотрел то на меня, то на пустую миску. Вздохнув, я откинула одеяло и тут же ахнула от холода – дом за ночь выстыл. Завернувшись в одеяло, как в саван, я доплелась до стула, схватила свитер и брюки. Переоделась, зябко поёжившись. Надо было класть одежду на печь, чтобы одеться в тёплое – жаль, не догадалась. Ладно, сойдет и так.

В холодильнике, к моему удивлению, стояла крынка с молоком. Налила Веду, спросила, откуда оно. Ответа не последовало, потому что в сенях скрипнула дверь и послышались шаги. Я вздрогнула, уставившись на кота, но тот лишь равнодушно продолжал лакать. Значит, опасности нет? На пороге появилась Аграфена.

– Ведана, дочка, доброе утро, – раздался старческий голос.

– Здравствуйте, тетя Аграфена, как поживали? – спросила я с улыбкой.

– Ой, какая я тебе тётя, – застенчиво заворчала сухонькая женщина. – Живу-переживаю, что уж там. Вот только бабушку твою не уберегла… Была крепка берёза, да сломил её тёмный ветер.

Аграфена печально на меня посмотрела, её тёмно-карие глаза потускнели. Седые волосы были заплетены в тугую косу, которую она откинула на спину. Подошла и обняла. От неё пахло дымом, мятой и почему-то тиной.

– Я тоже, – прошептала я, глядя поверх её плеча на Веда. Тот, закончив с молоком, сидел, свернувшись калачиком, и наблюдал за нами своим непроницаемым изумрудным взглядом.

У Аграфены не было своей семьи, и ко мне она всегда относилась как к кровиночке. Для Бажены она была больше чем подругой – сестрой. Мама её побаивалась, говорила, что «у той мысли тёмные». А мне в детстве она казалась сказочной бабкой Ягой – строгой и загадочной.

– Ладно, хватит кручину-то разводить, – отстранилась она, резко вытерла ладонью глаза. – Пойдём-ка завтракать, Ведана. А после на погост сходим – косточки навестить. Со всем управилась сама, негоже красной девице в таких делах ворочаться. Знала же, что мать твоя не пожалует, а тебя подослала… Ох, бедовая. – Она покачала головой, и в этом жесте было столько усталой горечи, что стало ясно: её связывали с мамой непростые отношения.

Ворча и приговаривая: «Сиди, сиди, гостья дорогая», она усадила меня за стол и принялась хлопотать с такой энергией, что возражать было бесполезно. Съела овсяную кашу с густым липовым мёдом, потом попили чаю с бутербродами. После еды в теле появилась сонная тяжесть и какое-то подобие сил.

Одевшись, мы вышли. Аграфена взяла меня под руку – её пальцы, цепкие и сильные, впились мне в локоть. Шли мы неспешно. Местные, завидев нас, сперва косились с опаской, но, узнав во мне «бабкину внучку, Знаменскую», лица их менялись. Уже более приветливо, даже с каким-то уважением. Аграфена же шла, высоко держа голову, её острый взгляд скользил по лицам, да по дворам. Иногда она что-то бормотала себе под нос, и я ловила обрывки: «…ни к чему это, ни к чему…» или «…земля-то дышит, чует…».

Так, под её негромкое, успокаивающее ворчание, мы и дошли до кладбища.

Глава 6. Друг из прошлого: пробуждение

Кладбище в Гриднево не было ухоженным парком с ровными дорожками. Оно было живым, как сама смерть. Вязкая земля, напитанная осенними дождями, прилипала к подошвам, словно не желая отпускать живых. Пахло сыростью, прелыми листьями и остывшим воском. Этот запах въедался в лёгкие – запах памяти и забвения.

Солнце с трудом пробивалось сквозь кроны вековых елей, стоящих по периметру молчаливой стражей. Свет ложился на землю рваными пятнами, освещая то замшелый камень со стёртым именем, то оскал ангела с отбитым крылом. Царила звенящая тишина, нарушаемая лишь скрипом веток и тоскливым карканьем вороны.