Анна Мортмейн – Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн (страница 9)

Могилы тонули в сухих зарослях папоротника и жёлтой увядающей крапивы. Деревянные кресты потемнели и покосились, будто устали нести свою ношу. На некоторых каменных плитах, покрытых мхом, ещё угадывались древние обережные знаки – солярные символы, знаки рода. Каждый камень здесь хранил историю.

Неожиданно Аграфена прошептала:

– Это не место скорби. Это последнее пристанище воинов, старейшин и хранителей.

– Что? – я переспросила, но женщина, не оборачиваясь, пошла дальше.

Мы вышли к бабушкиной могиле. Её невозможно было спутать с другими. Она располагалась на пригорке под разлапистой старой елью, словно дерево старалось укрыть её своими ветвями. Это был аккуратный курганчик, обложенный по периметру поросшими мхом валунами. На вершине стоял не крест, а деревянный столбец-голбец, вырезанный из дубового корня. Резьба на нём была иной, не христианской: навершием служила стилизованная птица-оберег с распахнутыми крыльями, а ниже вились спирали громовиков. У подножия лежал красный глиняный канунник, доверху наполненный дождевой водой – «чтобы душа напилась», – как шепнула мне Аграфена. Рядом на плоском камне стояла деревянный ковш с остатками зерна. Ветром нанесло жёлтых кленовых листьев, и они лежали на земле, словно золотая скатерть.

Самое поразительное – неувядающее растение. Прямо из центра кургана рос молодой, но крепкий степной ковыль, его седые метёлки тихо шелестели на ветру, хотя вокруг уже давно всё отцвело.

– По поверьям, на могилах праведников или сильных ведунов сама земля рождает особые, неувядающие растения, – тихо сказала мне Аграфена. Сколько ещё удивительных вещей я узнаю.

Воздух вокруг могилы был иным – тихим и спокойным, пахло полынью, мёдом и тёплым дубом. Ни одна птица не пела здесь тревожно. Создавалось ощущение, что земля-матушка приняла Бажену в свои объятия, но дух её не ушёл, а навсегда впитался в это место, охраняя его. Бабушка даже после смерти стала частью защитного щита этой земли.

Аграфена пропустила меня вперёд, а сама осталась за валунами.

– Мне тяжело здесь, – пояснила она коротко.

Я кивнула и подошла к голбцу.

– Здравствуй, бабушка. Прости, что не навещала, когда была нужна. Я получила твои письма… Пытаюсь разобраться. Пока выходит сложно. Иногда хочется всё бросить и уехать, но… я поклялась не бояться и не избегать семьи и её сути. Думаю, мама будет не в восторге, – с горькой усмешкой сказала я, глядя на высокий чернобыльник с серебристыми листьями и мелкими ароматными соцветиями. Я коснулась резного крыла птицы на голбце. Древесина под пальцами была не холодной, а живой, почти тёплой.

Вдруг я почувствовала горячее покалывание в ладонях. Повернула руки и увидела мягкое зеленоватое свечение, струящееся под кожей, как светлячки в банке. Не веря глазам, я уставилась на них. Маленький зелёный огонёк, отделился от ладони и, описав ленивую дугу, юркнул к стеблям полыни. Растение будто вздохнуло, вобрав свет, и на мгновение каждый стебелёк сверкнул изумрудной росой. От него побежала лёгкая волна, окутав зелёной, похожей на утренний туман дымкой валуны, и тут же растворилась, оставив в воздухе сладковатый запах свежескошенной травы.

Я услышала резкий, испуганный вздох. Аграфена шарахнулась прочь от камней, и на её лице застыло нечто среднее между ужасом и благоговением. Значит, мне не показалось. Осознание ударило по вискам тупой, глубокой болью, и мир на секунду поплыл. Что за чертовщина?

Я быстрым, немного неуверенным шагом подошла к ней, замечая, как её руки дрожат, сжимая концы платка.

– Что это было? Ты знаешь?

– Это было проявление твоей магии, Веданушка, – голос Аграфены дрожал, но в её глазах, широко распахнутых, читалось не только потрясение, но и какая-то гордость. – Она начинает просыпаться. Прямо как у Бажены… в её годы. Ты не знала, что твой род – не просто верующие в старых богов? Знаменские – истинные хранители этих земель. Владеющие силой самой земли, способной защитить, исцелить и запечатать зло.

– Так я не просто имею дело с нечистью, в которую до конца не верила, так ещё и владею какой-то… магией? Замечательно! – истеричный, срывающийся смешок сорвался с моих губ. Я обхватила себя за плечи, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный, тугой ком. Плечи устало опустились. – Когда же секреты перестанут сыпаться на меня как снег на голову? Я не готова к магии… к этому…

Слёзы, горячие и бессильные, покатились по щекам, падая на грубую шерсть свитера.

Аграфена преодолела расстояние между нами и обняла меня, не как бабушка – мягко, а крепко, по-мужски, будя меня от оцепенения. Её ладонь, шершавая и твёрдая, легла мне на спину ровно между лопаток.

– Деточка, тебе пришлось вынести слишком много. Мать увезла и лишила выбора, она думала, что стены спасут. Но семя прорастает даже под асфальтом. Теперь будет тяжело, Ведана. Будут ночи, когда захочешь сбежать обратно в свой городской сон. Но я буду с тобой. И Вед будет с тобой. И они, – она кивнула в сторону молчаливых могил, – они тоже не отпустят. Ты всё выдюжишь. В вашей крови это есть. – Её слова звучали не как утешение, а как констатация факта, твёрдая и неоспоримая.

Выплакавшись, оставила на камне у голбца привезённую из города горсть засахаренных орехов – бабушкино любимое лакомство, и мы молча пошли домой. Тишина между нами была уже не неловкой, а полной понимания.

По пути зашли в единственный местный магазин «У Степаныча» – тесное помещение, пахнущее сыростью, дешёвым чаем и пылью. Пока я механически складывала в корзинку макароны, крупу и консервы, мозг лихорадочно работал. Назад дороги нет. Придётся договариваться об удалённой работе, искать какие-то заказы. Родители… Отец, всегда тихий и согласный с мамой, скорее всего, просто будет молча переживать. А мама… Мама будет звонить каждый день. Она будет настаивать, уговаривать, плакать, а потом, возможно, приедет сама. Мысль об этом свинцовой тяжестью легла на душу.

Я так углубилась в эти тяжёлые, бесконечно крутящиеся по кругу мысли, что не заметила, как сжала упаковку макарон так, что целлофан затрещал. Ещё мгновение – и она бы порвалась.

– Осторожнее, а то придётся потом по полу собирать, – раздался рядом спокойный, чуть хрипловатый голос, в котором звучала не насмешка, а лёгкая, живая улыбка. – Хозяйка магазина, тётя Люда, – женщина строгая. За чистотой следит как цепной пёс, а за порчу товара может и веником по шее навесить.

Я вздрогнула, выпуская злополучную пачку. Рядом, в проходе между стеллажами, стоял незнакомец. В его больших, жилистых руках с темными полосками застарелых царапин лежали банки тушёнки и сетка с луком. И тут что-то ёкнуло в самой глубине груди – не сердце, а что-то глубже. Его глаза… Золотисто-карие с медовыми искорками вокруг зрачков и тёмным, почти чёрным ободком по краю радужки. Они показались до боли знакомыми, будто я смотрела в них всю свою жизнь, а потом намеренно стёрла из памяти. Взгляд сам собой скользнул выше, к его волосам – иссиня-чёрным, уложенным с небрежностью, будто он только что вышел из-под порывистого ветра. От него пахло не парфюмом, а дёгтем, свежей древесной смолой и чем-то диким, лесным – мокрой хвоей. От этого аромата у меня перехватило дыхание и на секунду земля ушла из-под ног.

– Спасибо, – прошептала я и инстинктивно отступила на шаг, натыкаясь спиной на стеллаж с газировкой.

Но он не отводил взгляда. Его глаза, пронзительные и светящиеся изнутри тёплым, живым огнём, будто видели не моё растерянное лицо, а что-то ещё, скрытое под ним.

– Мы где-то виделись? – спросил он. Низкий, бархатный тембр его голоса отозвался в самом низу живота тёплой, тревожной вибрацией. В этом вопросе звучала не только надежда, но и какая-то глубокая, давняя уверенность.

– Не думаю… Я бы запомнила, – выпалила я машинально, и тут же почувствовала, как алое пламя залило мои щёки и уши. Пальцы, будто ватные, окончательно ослабели, и пачка макарон с глухим шлепком полетела на линолеум.

Он мгновенно, с кошачьей плавностью, присел на корточки, чтобы поднять её. Я, движимая рефлексом, наклонилась одновременно с ним. Наши пальцы встретились на скользкой, холодной упаковке, и даже через целлофан я ощутила сухой, обжигающий жар его кожи. Моё дыхание сбилось, стало мелким и частым. Его рука была твёрдой, ладонь – широкой, покрытой грубыми, чёткими мозолями – рука человека, который не боится работы, который рубит дрова, копает землю и, возможно, держит топор или нож.

– Тогда позволь представиться. Мирослав, – сказал он, медленно разжимая пальцы и передавая мне пачку, но не отпуская её полностью, удерживая наш мимолётный мостик.

И тут мою голову пронзила боль – острая, как ледяное шило, вонзившееся прямо в висок. Перед глазами поплыли и задрожали пятна света, а сквозь них проступил силуэт – мальчик, гораздо моложе, с такими же иссиня-чёрными волосами, он что-то отчаянно кричал, тянулся ко мне… и его голос тонул в рёве, в шуме падающей воды…

– Всё в порядке? Ведана, ты слышишь меня? – его голос прозвучал прямо над ухом, встревоженно, почти испуганно.

Мы всё так же сидели на корточках посреди магазина, держась за разные концы пачки макарон. Его прикосновение, этот жар, парализовал меня, приковывал к месту.

– Откуда вы… знаете, как меня зовут? – выдохнула я, с трудом фокусируя взгляд на его лице. На его скуле я заметила бледный, старый шрам, тонкую белую ниточку. Он замер. Его глаза на миг метнулись в сторону, к окну, затем снова приковались ко мне. Неловкая пауза повисла в воздухе.