Анна Мортмейн – Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн (страница 10)

– А… Слышал, как Аграфена к вам обращалась, – после небольшой, но красноречивой заминки ответил он. Слишком долго. Слишком неискренне.

– Со мной всё… нормально, – я сглотнула ком в горле, пытаясь встать и чувствуя, как подкашиваются ноги. – Просто… иногда накатывает. Будто воспоминания… прорываются сквозь амнезию. Глупо, да?

Внимательный взгляд Мирослава на мгновение вспыхнул такой лихорадочной, такой обжигающей радостью, что мне стало страшно. Но тут же это выражение погасло, сменившись привычной, непроницаемой сдержанностью. Может, показалось?

– Берегите себя, Ведана, – произнёс он уже совсем другим тоном – твёрдым, почти приказным, и стремительно развернулся, пошёл к кассе, оставляя меня стоять среди стеллажей с корзинкой в дрожащих руках.

Я не могла отвести от него взгляд. Его мускулистое тело под простой тёмной фланелевой рубашкой и поношенными джинсами не было выточенным в спортзале. Это была сила другого порядка – приземлённая, дикая, приобретённая в настоящем труде. Широкие плечи, крепкая, будто высеченная из камня спина, уверенная, прямая осанка. Он шёл не как городской житель, а грациозно и мощно, как крупный хищник, знающий каждую тропу, каждый запах в своём бескрайнем лесу. И пока он не скрылся за стеклянной дверью, в пропитанном затхлостью воздухе магазина, казалось, висел шлейф его тёплого, древесного, невероятно родного запаха и жгучее воспоминание о прикосновении его пальцев.

– И как тебе наш Мирославушка? Правда, видный хлопец?

Я взвизгнула и подпрыгнула на месте, ударившись локтем о стеллаж. За моей спиной, плутовски прищурившись, стояла Аграфена. В её руках уже лежали чек и пакет с солью и спичками.

– Божечки! Не пугайте так! Я вас совсем не слышала!

– Ещё бы слышала, вся в Мирослава ушла, словно тетерев на току, – ехидно, но беззлобно подметила старушка. Уголки её глаз собрались в лучистые морщинки. – Да ничего, дело молодое, я понимаю. Он парень хороший. Из наших. Род Чеботаревых – тоже не последние люди в нашей истории.

Я, сгорая от смущения, молча взяла у неё пакет и потопала к кассе, чувствуя на своей спине её довольный, всё понимающий взгляд. Смешок, который она так и не смогла сдержать, преследовал меня до самого выхода.

После магазина мы не спеша пошли домой, и Аграфена по дороге рассказывала, кто и где живёт, кто чем занимается, незаметно вплетая в бытовые детали намёки на «особенность» некоторых семей, включая род Чеботаревых. У крыльца нас уже поджидал Вед. Он сидел на самом видном месте – на столбе забора, вытянувшись в струнку, и его изумрудные, абсолютно круглые глаза смотрели на нас сверху вниз с выражением немого упрёка за долгое отсутствие.

– Заждался, хвостатый? – крикнула ему Аграфена.

Кот медленно, с театральным усилием приоткрыл один глаз, словно мы нарушили его величайший покой.

– Ах, это вы, – просипел он, растягивая слова с ленивым презрением у меня в голове. – Уже думал, вас городские соблазны окончательно поглотили. Нет, я не ждал. Я наблюдал. За этим унылым спектаклем под названием «человеческая суета». Крайне бедный сюжет, должен сказать.

Хорошо, что его слышала только я. Сейчас Вед окончательно проснулся и стал таким вредным, спасу нет.

При свете дня бабушкин дом выглядел иначе. То был не просто старый, заброшенный дом. Он стоял, как седой богатырь, слегка покосившийся, но неколебимый в своём фундаменте. Резные наличники, почерневшие от времени, хранили следы когда-то яркой краски, а скрипучее крыльцо помнило шаги многих поколений. Он не пугал, а подавлял своим молчаливым величием, атмосферой прожитых лет и хранимых тайн.

Аграфена, передав мне пакеты, потрепала Веда по загривку.

– Ладно, хозяйка, я к себе. Дела ждут. А ты с ней, – кивнула она в сторону кота, – не очень задирайся. Она у нас нынче важная птица. Завтра с утра зайду, посмотрим, как ты устроилась.

Попрощавшись, я вошла в дом, и меня снова охватило чувство уюта. Пора было браться за дела. Первым делом – печь. Сходила в полуразвалившийся сарай за ароматными, уже хорошо просушенными поленьями. Растопила печь, наблюдая, как оживают, трескаясь, языки пламени, и по дому начинает разливаться живительное тепло. Пока огонь разгорался, занялась едой. Горшки и сковорода, доставшиеся в наследство, смотрели на меня с немым вызовом.

– Не с той стороны берёшь, – раздался голос с печи. Вед, свернувшись калачиком на тёплом лежаке, наблюдал за моими мучениями. – Чугун, деточка, пережил две войны, коллективизацию и твою прабабку, которая хоть знала, с какого бока к ручке подходить. А ты скребишь его, как неблагодарную паркетную доску. Дай сюда, пока не опозорила весь род перед посудой.

Под его ворчливым, но опытным руководством я наконец-то справилась. В одном горшке зашипели и запыхтели щи, в другом начало томиться мясо с картошкой. Пока еда готовилась, я переоделась в домашнее – пижамные штаны с усатыми котиками и старую, растянутую футболку, которую было не жалко испачкать сажей или прожечь искрой.

Вдруг в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров и бульканьем еды, резко и грубо зазвонил телефон. На экране светилось: «МАМА». Этот миг настал. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Я нажала на зелёную иконку.

– Привет, мам.

– Ведана! Наконец-то! Как ты там? Что вокруг? Ты хотя бы поела нормально? – голос матери лился тревожным, сбивчивым потоком, но под этой привычной паникой я впервые уловила слабые, дрожащие нотки вины.

– Как сказать… Трудно. Но я здесь. Нам с тобой нужно поговорить, мам. Серьёзно.

На том конце повисла тяжёлая пауза. Я слышала её прерывистое дыхание.

– Я знала… Знаю, о чём ты. О чём же ещё? – её голос стал тише, более уставшим.

– Я остаюсь здесь. Пока не знаю, насколько. Возможно, навсегда. Но я должна во всём разобраться. Должна понять.

– В смысле «остаюсь»?! – её голос резко взвился, срываясь на крик, но тут же сдавленно осел. – Дочь, ты не останешься там. Ты не можешь. Даже не думай об этом! Пожалуйста… Собери вещи, я вышлю деньги на билет, или… или сама приеду…

– Я остаюсь, мама, – прозвучало тише, но твёрже, чем я ожидала от себя. В горле стоял ком. – Ты увезла меня отсюда. Ты не оставила мне выбора тогда. Сейчас выбор за мной.

– Я хотела уберечь тебя! Спасти! Ты не понимаешь… – в её голосе послышались слёзы, знакомые, от которых у меня всегда сжималось сердце.

– Я знаю, мам. Верю, что хотела как лучше. Но когда ты собиралась рассказать мне правду? Когда я уже сама наткнулась бы на всё это? О том, что сказки – это правда? Что монстры из бабушкиных страшилок – реальны? Что я – следующая хранительница, у которой, оказывается, есть какая-то сила?! Или о том, что наш кот, которого мы оставили, – говорящий?!

На том конце воцарилась тишина, такая глубокая, что я услышала, как где-то у неё в квартире капает кран.

– Я… боялась, Ведана. После всего, что с тобой случилось тогда у реки… Ты не помнишь, а я каждую ночь вспоминаю. – Она говорила шёпотом, словно боялась, что её подслушают. – Я не такая, как бабушка. Не такая, как ты, я это чувствую. Я слаба. У меня нет… этого света внутри. Все эти монстры, сила, ответственность, этот вечный долг… Это не для меня. Я слишком боялась за тебя. Думала, стены и город – они оградят, защитят. Сделают тебя нормальной…

– А что со мной случилось? – спросила я тоже шёпотом, прижимая телефон к уху так, что он начал болеть.

– Ты ещё не вспомнила… и хорошо. Но ты вспомнишь. И, я надеюсь, тогда поймёшь меня. Прости меня. Ты ещё можешь всё исправить. Вернуться. Забыть это как страшный, очень долгий сон.

– Это невозможно, – мои собственные слова прозвучали для меня чужими, твёрдыми и окончательными. – Во мне что-то проснулось, мама. Что-то, что не даст мне забыть. Я не хочу забывать. Я хочу знать. Хочу понять и принять то, что мне, видимо, предназначено. Что заложено в самой моей крови.

В трубке послышались сдавленные, беззвучные рыдания. Чувство вины, острое и тошнотворное, накрыло меня с головой, сдавило горло. Я зажмурилась. Нет. Не сейчас. Нельзя сейчас сломаться.

– Пожалуйста, Ведана… Доченька…

– Прости, мам. Мне правда пора. Печь топлю, еда на плите. Поговорим завтра. Хорошо? – голос мой дрогнул, но я удержала его.

– Но…

– Завтра. Я позвоню. Обещаю.

Я положила трубку. Телефон тут же задребезжал снова, настойчиво, требовательно. Я посмотрела на вибрирующий экран и нажала на красную кнопку. Потом отключила звук. Ей нужно время. Мне – тоже. Если бы я продолжила слушать её плач, я бы сдалась. Собрала бы вещи и поехала на вокзал. Ради её спокойствия. Как делала всегда.

– Ты поступила правильно, – раздался в тишине размеренный, спокойный голос.

Вед слез с печи и прыгнул на стол, усаживаясь напротив меня. Его огромные зелёные глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня без осуждения, но и без лишней мягкости.

– От этого не легче, – прошептала я, обхватывая голову руками. – Я причиняю ей боль.

– А кому сейчас легко? Ей – больно от страха и чувства вины. Тебе – больно от неизвестности и груза, который на тебя возложили. Лёгких путей здесь нет, Ведана. Ты встала на тропу, по которой мало кто может пройти, не сломавшись. Но ты – сможешь.

Я задумчиво, с каким-то отстранённым любопытством посмотрела на свои ладони. Ничего. Ни свечения, ни покалывания. Будто и не было.