Анна Мортмейн – Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн (страница 5)

Пейзаж на окном сменился. Редкие низкие деревья, сменились высоким густо растущим лесом. Я уже рядом. Оставшиеся два часа проспала. Встала когда контролер объявила конечную. Быстро умылась, надела теплые штаны, любимый растянутый свитер, который в городе вряд ли поносишь, а тут будет в самый раз. Поезд стал тормозить. Подождала пока первые пассажиры выйдут. Надела куртку и захватив сумку, пошла на выход. Станция встретила меня запахом свежей травы и мха. Воздух тут отличается. Дышу и все надышаться не могу. Теперь нужно бежать на автобус. Ещё каких-то три часа и я в деревне. Купила пирожок с вишней в ближайшем ларьке, скоро на таких перекусах наберу вес, и побежала на остановку, спасибо навигатору, без него я бы потерялась. Спросить местных жителей дорогу чревато неприятностями, большинство недружелюбно смотрели исподлобья и обходили стороной.

Нашла остановку, хорошо, что успела, не хотелось мне ночевать здесь. Там уже стоял автобус. Их здесь оставалось совсем немного, и каждый был легендой. Не тот блестящий «ПАЗик», что бегал по городским маршрутам, а его старший, видавший виды собрат – ПАЗ-3205.

Он стоял на ухабистой грунтовой площадке, которую с натяжкой можно было назвать автостанцией. Когда-то он был небесно-голубого цвета, но теперь его бока были покрыты слоем пыли и рыжеватых подтеков ржавчины, проступающей из-под краски. На боку кривыми, но еще читаемыми буквами было выведено: «Гриднево – Осташки». Он-то мне и нужен. Подошла ближе.

Стекла были мутными, в мелкую сеточку трещин и царапин, а кое-где заклеены скотчем или замазаны каким-то желтоватым герметиком. Резина на колесах была стертой до состояния почти гладкости, с торчащими кое-где нитками корда. Безопасность наше всё, верно?

Я потянула за ручку скрипучей двери – та с недовольным металлическим скрежетом отъехала вбок, открывая проход в салон. Меня встретил запах. Сложный, густой коктейль из старого махрового сиденья, бензина, пыли, сладковатого запаха перебродиших яблок от какой-то бабушкиной сумки и едва уловимой ноты гнили где-то в глубине.

Салон был пуст. Сиденья, обитые когда-то колючим дерматином, были протерты до дыр, из которых торчала пожелтевшая вата. На спинках – темные пятна от рук и нацарапанные надписи. Пол был устлан деревянными шаткими плитами, пропитанными грязью и солью.

Водитель – мужчина лет пятидесяти, в засаленной телогрейке, с усталым, неподвижным лицом, на котором застыло выражение глубокой, почти философской отрешенности. Он что-то не спеша жевал, глядя в лобовое стекло, на котором лежала сухая мушка.

– До Гриднево? – глухо спросила я, протягивая деньги.

Мужчина медленно перевел на меня взгляд, кивнул, взял купюры и сунул их в старую металлическую кассу, не пробивая билет. Его пальцы были черными от машинного масла.

– Садись, куда хошь. Только не сзади, – буркнул он и снова уставился вперед, – подвеска убитая, трясти будет. Едем до конечной.

– Спасибо за совет, – быстро ответила я и села на второй ряд у окна.

Мотор завелся не с первого раза, с надрывным кашлем и клубами сизого, вонючего дыма, повалившего из-под пола, от чего я закашлялась. Когда автобус, наконец, содрогаясь всем своим корпусом, тронулся с места, казалось, что развалится на части каждую секунду. Он скрипел, гремел и подпрыгивал на каждой кочке, а из-под пола несся оглушительный рев мотора, заглушающий все мысли.

«Скорее бы уже попасть в бабушкин дом, вот где самое защищённое место», почему-то подумалось мне. Наконец на горизонте показался знак с названием деревни.

Гриднево не было ни убогим, ни вымирающим. Напротив, это было крупное, старинное село, раскинувшееся меж двух холмов на берегу широкой, но ленивой реки Сновки. Водитель сказал, что довезёт до конечной, значит придется проехать всю деревню, это даже хорошо, осмотрюсь. Проезжаем знак, как вдруг я чувствую, как моя голова начала раскалываться, детский мальчишеский голос мне что-то кричит, и я ему в ответ. После все пропало. Что это было? Очередное воспоминание? Память стала тоненьким ручейком течь в моё сознание.

Вот мы проезжаем почту: двухэтажное каменное здание царских времен, с толстыми стенами и высокими окнами. Возле него всегда парковалось пара ржавых жигулей и скутер почтальона. Здесь же висел единственный на всю деревню общественный почтовый ящик, выкрашенный в синюю краску, и стенд с объявлениями, на котором я разглядела рекламу ветеринара и какие-то слухи, написанные на тетрадном листе от руки о пропаже скотины.

Здесь мы с бабушкой бывали, когда получали посылки от родителей. Каждая такая коробка была наполнена сладостями и разными вкусностями, которые в Гриднево не найдёшь. Я ждала их с нетерпением, как будто это были подарки на день рождения. Каждый раз бабушка контролировала, чтобы я не съела все сразу. Раз в день я получала один десерт и две конфеты, не больше. Злилась конечно, что не могу съесть больше, но ничего не могла с этим поделать. Воспоминания об этом заставили меня улыбнуться. Горечь потеснила улыбку – столько лет я добровольно лишала себя этого тепла.

А вот участковая больница: длинное одноэтажное здание советской постройки с яркой вывеской «Фельдшерско-акушерский пункт». Возле него всегда были ухоженные клумбы, но наглухо зашторенные окна. Местный фельдшер в прошлом, суровый мужчина с золотыми руками, славился тем, что мог и зуб вырвать, и швы наложить, и от «сглаза» травяной сбор дать. Интересно, он до сих пор там работает? Именно он мне помогал, когда я в очередной раз получала ссадины и раны, бабушка все сетовала, что я слишком активный ребёнок.

Младшая школа. Деревянное, но крепкое здание с резными наличниками, похожее на большой терем. Кажется, была перемена, мне слышались звонкие крики детей, а на площадке стояли новые качели – видимо, победа местного главы в какой-то программе. Но забор вокруг школы был необычно высоким и крепким, а на воротах висел старый оберег – пучок засушенной полыни. Все как я помнила, в эту школу я ходила до второго класса, а после переехала и пошла в другую школу, а сюда приезжала уже лишь на каникулы. Сейчас я это так ярко помню, будто это все происходило вчера.

Улицы были мощены булыжником кое-где, а кое-где – просто утоптанной глиной. Осенью здесь такая грязища, хорошо что взяла с собой резиновые сапоги, как знала.

Автобус остановился, оглушительный рев мотора сменился давящей тишиной деревни, нарушаемой только криком птицы. Выдохнув, пошла на выход. Поблагодарила водителя, на что он хмыкнул, что-то пробормотав под нос. Ступила на притоптанную землю и вдохнула свежий воздух. Достала бумажку с картой из кармана, на которой мама нарисовала направление к дому, но кажется она мне не нужна. Задумчиво повертела ее в руках и убрала обратно. Двинулась прямо, через два дома поверну налево и в конце дороги увижу бабушкин дом.

Вечерело. Фонари стояли только вдоль центральной дороги, и их тусклый свет не разгонял, а лишь подчеркивал густую темень переулков, уходящих к лесу. Невольно поежилась и сжала сумку сильнее. Надо поторопиться, последние события этих дней явно мне подсказали, что ночью на улице мне делать нечего.

Пошла в сторону бабушкиного дома. Сомнения грызли: туда ли я свернула? Но спросить было не у кого. Грязь чавкала под ногами и не давала ускорить шаг. Зря я надела новые кожаные сапоги – тут только в резиновых бродить.

Вдруг слева послышалось фырканье. Я резко повернулась к ближайшему дому. У покосившегося забора стояла какая-то старушка, опираясь на него, и что-то жевала.

– Не подскажете, дом Бажены Знаменской в той стороне? – я показала рукой вперёд.

Старушка вся подобралась и прищурила подслеповатые глаза.

– Правильно путь держишь. Внучкой ей приходишься?

– Да, меня Веданой зовут.

– Не ходила бы ты так поздно одна… – сказала она, разворачиваясь к дому. И уже отходя, пробормотала: – А то пропадёт новая хранительница, да ещё и городская, поди. Тьфу! Никакой на вас надежды.

Я недоумённо посмотрела ей вслед и двинулась дальше – путь, судя по всему, был правильным. Ну и бабуля… с приветом.

Глава 4. Точка невозврата: начало пути

Дом стоял на отшибе, на самом краю Гриднево, где улица уже переходила в нахмуренный ельник. Всё как я помнила: крепкий, основательный пятистенок, сложенный из бревен-великанов, почерневших от времени и дождей. В жутковатой темноте он выглядел умиротворяюще. Двор был обнесен невысоким, но крепким забором, в ворота которого были вплетены старые, высохшие веники-обереги из полыни и зверобоя. Они тихо шуршали на ветру. Сразу видно, дом человека верующего. Открыла калитку и зашла во двор, деревянная дверца закрылась под собственной тяжестью сама.

Вот и знакомый двор, в котором я часто играла в детстве: огород, где часто срывала ягоды спелой земляники, сарайка, в которой бабушка учила колоть дрова. Повернулась в сторону крыльца и поднялась по ступенькам, которые натужно скрипели под моим весом. Вставила ключ в скобяной, массивный замок. Он повернулся с громким, ноющим щелчком, будто нехотя впуская меня. Дверь тяжело подалась внутрь. Как же бабушка постоянно справлялась с такой тяжестью?

Первое, что ударило в нос – запах. Сушеные яблоки, чабрец и подкопченная древесина. Это был запах самой Бажены. Запах, который вытеснил из памяти все городские ароматы. В сенях пол был протоптан до впадин, половицы потерты до шелковистости. На стенах были вбиты гвозди с висящими на них связками лука, чеснока и все тех же трав. Над дверью в горницу – пучок крапивы, перевязанный красной нитью – оберег от злых духов.