Анна Мортмейн – Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн (страница 3)

Но моя легкость не обманула ее. Мама побледнела так, что губы стали белыми.

– Воспоминания будут возвращаться, – прошептала она. – А когда ты приедешь в деревню, их станет еще больше. Не забудь, ты не должна проводить там больше недели. Дольше – опасно. Ни к чему хорошему эти воспоминания не приведут.

Ее слова упали в тишину кухни, как камни в черную воду. По спине пробежал ледяной ручеёк. Но вместе со страхом внутри поднялось и упрямое, яростное любопытство. А что, если именно эти воспоминания и есть то «хорошее», чего мама так боится? Почему нельзя просто все рассказать? Эти вечные загадки и недомолвки действовали на нервы.

– Больше времени это не займет, – сухо пообещала я.

Вскоре подтянулся отец, спросил о самочувствии и тревожно посмотрел на маму, считывая ее напряжение одним взглядом. Они так хорошо друг друга понимали, словно были одним целым.

Я уже стояла в коридоре, собиралась выйти, когда мама вдруг сказала, бросив слова мне в спину:

– И… не бойся кота.

– Какого кота? У бабушки был кот? – обернулась я, но мама лишь упрямо сжала губы и отвела взгляд.

Выдохнула, в последний раз обняла обоих и попрощалась с родителями. Папа ободряюще улыбнулся, и я постаралась ответить ему тем же. Мама была напряжена, как струна. Я вышла в подъезд, и щелчок замка за спиной прозвучал как точка, поставленная в прошлой жизни. Почему-то я знала – обратного пути нет. Быстрым шагом зашла в лифт и спустилась. Такси уже ждало. Водитель оказался молчаливым, за что я была безмерно благодарна. Всю дорогу до аэропорта думала об одном: о каком коте говорила мама? И почему я могла его испугаться? Клубок загадок становился все плотнее.

Полет прошел незаметно; самолетов я не боялась. Все два часа читала специализированную литературу по реставрации, делая пометки в блокноте. Мне предстояло работать с уникальным пергаментным свитком XVI века, текст на котором был почти утрачен, и я вынашивала идею по его восстановлению с помощью многозональной съемки.

Вышла из аэропорта и поехала в отель – нужно было переночевать, а с утра садиться на поезд. Городок был небольшим, провинциальным, и его жители с нескрываемым любопытством провожали меня взглядами. В большом городе на тебя никто не обращает внимания, здесь же – разглядывают, и в их взглядах читался немой вопрос: «Чужая. Зачем приехала?»

Забежала в ближайшее кафе поужинать. Рыба с овощами на пару оказалась съедобной, а вот десерт был до одури приторным, я не смогла осилить и половины. Вернулась в отель под прицелом любопытных взглядов постояльцев. Администратор, хмурая женщина с птичьим взглядом, пристально посмотрела на мой бронзовый Сваор, затем на меня, молча выдала ключ от номера и назвала этаж. Поблагодарив, я направилась к лифту.

Номер три оказался на втором этаже. Странная нумерация, – мелькнуло в голове. Ключ заедало, пришлось повозиться, пока дверь наконец не поддалась с недовольным скрипом. Номер был посредственным, но на одну ночь сгодится. Сбросила тяжеленную сумку на стул – рука уже затекла и ныла. Тут же почувствовала знакомое мерзкое покалывание в запястье и растерла его. Переоделась в пижаму и пошла в душ, чтобы смыть с себя дорожную пыль и тяжелые мысли. В зеркале я увидела не изможденное лицо, каким ожидала его увидеть, а свое, обычное. «И чего на меня так пялились?» Некоторые люди, завидев меня, и вовсе переходили на другую сторону улицы. Необычные жители.

Повесила на ручку двери еще один оберег, который вручил мне перед отъездом отец, строго наказав вешать его над дверью каждый раз, когда сплю вне дома. Я взяла в руки грубую, потемневшую от времени железную пластину неправильной формы, явно кустарной работы. На ней был выбит шестиконечный крест в круге – Громовик, знак Перуна. Интересная вещица. Чтобы подвесить его над дверью, пришлось притащить тяжеленный деревянный стул – вот его-то сделали на совесть. Довольно ухмыльнулась, глядя на болтающийся оберег, оттащила стул назад и устроилась в кровати.

Откинулась на спинку и вытащила из сумки очередное письмо. Похоже, они в дороге перемешались, и в руках у меня оказалось одно из последних, отправленное всего год назад. «А, будь что будет», – махнула я рукой. Не хочется сейчас рыться. Буду читать не по порядку. Бумага на ощупь была новее, но почерк на конверте – более неровный, торопливый, с кляксами. Словно письмо писалось при тусклом свете лучины или дрожащей от страха рукой.

"Гриднево, 20 октября 2021 год.

Дочка моя, Лада, и внученька моя ненаглядная,

Пишу снова. Знаю, что письма мои ты, Ладушка, в руки не взяла, сердцем чувствую. Но язык мой к перу тянется, хоть крикни в эту ночь безлунную, да чтоб услышали.

Двенадцать. Двенадцать лет вашей жизни в шуме каменном, двенадцать лет моих – в тишине, что стала звенеть, да не добром. Не пустота тут теперь, нет. Наполнилось. И не светом.

После вас границы истончились. Лес ступить боится, птицы на болото не летят. По ночам у порога земля вспучивается, будто кто-то из-под нее дышит. Тяжело, черно дышит. Кот мой, Ведун – ты его помнишь, Веданушка, большущий, черный – шипит на пустые углы, шерсть дыбом, а глаза горят изумрудным пожаром. Нечто видит, то, что мне не дано.

Лада, дитя мое… Ты бежала от этого. Проклинала меня, наверное, за страхи, что я в тебя вкладывала. А я… я и сейчас бы сказала: не зря боялась. Не зря. Тень, от которой ты укрыла дитя наше, просыпается. Она тут, у окна, стоит и в стекла черными пальцами стучит. Мороз по ним не идет, они влагу из воздуха вбирают, будто пот.

Не для себя пишу. Не за прощеньем. За ней. За Веданой. Она – последняя кровь. Последняя нитка, что держит дверь на запоре. Мое время уходит, чувствую, свеча на ветру. А ее – только начинается. Ей знать надо. Знать, что ее дом здесь. Что ее долг и ее страх – здесь же.

Не письма мои читать – сердцем чувствовать надо. Чувствовать, как зовет кровь. Как земля зовет. Отзовитесь хоть словом. Одним. Чтоб знать, что живы-здоровы.

А то сны … Будто… вижу… мои… смотрит.

Целую. Люблю.

Бажена."

Не успела я даже обдумать прочитанное, как вдруг за дверью послышались быстрые, четкие шаги. Кто-то остановился прямо напротив. Я затаила дыхание, превратившись в один большой слух. Тишина. Затем скрипнула дверь в комнату напротив и тут же захлопнулась. «Фух… просто сосед», – выдохнула я с облегчением. Прислушалась – больше ничего. Снова опустила взгляд на письмо. Свет настольной лампы отбрасывал на бумагу желтый круг, за пределами которого сгущалась тьма. Я поднесла письмо ближе к глазам, вчитываясь в предпоследнюю фразу. Чернила в том месте были размыты, будто на них упала капля воды, но я, кажется, разобрала: «А то сны стали… черные. Будто не я внучку во сне вижу, а кто-то через мои глаза на нее смотрит.»

Мороз пробежал по коже. И в этот самый момент тишину взорвал оглушительный, немыслимый грохот.

БАМ-БАМ-БАМ-БАМ!

Это не был стук. Это был ураганный шквал, яростный, безумный, словно за дверью кто-то огромный и нечеловечески сильный пытался выбить ее с одного удара. Деревянная панель затрещала, содрогаясь в раме.

Мое сердце не просто екнуло – оно ударило с такой силой о ребра, что у меня перехватило дыхание. Письмо выскользнуло из онемевших пальцев и с глухим шлепком упало на ковер. Я вздрогнула всем телом, инстинктивно вжавшись в спинку кровати, и заткнула уши ладонями. Глаза расширились от животного, первобытного ужаса.

Стук прекратился так же внезапно, как и начался.

Наступила мертвая, давящая тишина, еще более зловещая после оглушительного грохота. В ушах стоял звон.

Я не дышала, вся превратившись в слух. Адреналин горьким привкусом заполнил рот. Я уставилась на дверную ручку, ожидая, что она начнет медленно поворачиваться.

Ничего.

Только тиканье часов на стене, звук, которого я до этого не замечала, теперь отдавался в висках молоточками.

Прошла минута. Другая. Ни единого шороха за дверью.

Собрав всю волю в кулак, я медленно, стараясь не скрипнуть паркетом, поднялась с постели. Ноги были ватными. Я сделала шаг, потом другой, не отрывая глаз от щели под дверью. Там было темно.

Еще один шаг.

И тут стук повторился. Но теперь это был не яростный натиск. Это были три четких, размеренных, леденящих душу удара.

ТУК. ТУК. ТУК.

Как будто кто-то вежливо, но настойчиво стучал костяшками пальцев, желая войти. И ждал ответа.

Я замерла, еле дыша, все тело сковал парализующий ужас. И тут раздался новый звук – скрежет, протяжный и противный, будто по дереву водили стальным крюком. Кто-то царапал дверь снаружи, пытаясь прорезать ее.

В тот же миг раздался короткий, звонкий звук, словно кто-то ударил по медному колокольчику. Я подняла взгляд. Это оберег-Громовик, висевший над дверью, издал этот звук и стал на глазах покрываться инеем, его металл засверкал в свете лампы ледяными блестками.

Из-за двери донеслось яростное шипение, полное такой ненависти, что кровь стыла в жилах. Затем послышались шаги – тяжелые, шаркающие. Они удалялись в сторону лестницы и вскоре затихли.

Я стояла, вжавшись в пол, не знаю сколько, пока ледяной ком страха в груди не начал понемногу таять. Тогда я, как в детстве, бросилась к кровати и залезла под одеяло, натянув его с головой.

И тут воспоминание врезалось в сознание, как молния. Я делала так же, маленькая, в своей комнатке в бабушкином доме, когда слышала скрежет когтей под окном. В такие ночи она приходила ко мне, садилась на край кровати и говорила своим низким, спокойным голосом: «Не бойся, внученька. Обереги для того и поставлены, чтобы защищать. А эти твари… они страхом питаются. Не будешь бояться – им и лакомиться будет нечем. Сила твоя в спокойствии. Запомни.»