Анна Мортмейн – Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн (страница 2)

Для начала рассортировала письма по датам, решив начать с самого старого и двигаться по цепочке, чтобы воссоздать полную картину происходящего. Рядом стоял стакан с молоком и мое любимое печенье, но сейчас мысль о еде вызывала тошноту.

Взяла письмо, которое бабушка отправила спустя месяц после нашего переезда. Машинально поднесла конверт к лицу, и в нос ударил слабый, но узнаваемый сладковатый запах… полыни? Нет, чего-то другого, более горького. И сразу же – смутный, как под водой, образ: темный лесной просвет, и два сияющих в темноте глаза, смотрящие на меня… Вздрогнула от проскользнувшего видения. Веки налились свинцовой тяжестью, и я закрыла глаза.

Картина сменилась: лесная опушка, залитая солнцем. Маленькая я бегу сквозь деревья, я счастлива. Рядом появляется мальчик, его лицо размыто, но я вижу в нем что-то знакомое, кто он? Резко воспоминание меняется. Я плачу и чувствую запах стоячей воды – это болото. Слышу душераздирающий нечеловеческий крик и открываю глаза.

Я резко распахнула глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. Дыхание сбилось. Что это было, черт возьми?! Стоило только взять в руки письмо, как воспоминания нахлынули на меня. Стряхнув оцепенение, я стремительно вскрыла конверт и начала читать:

"Гриднево. 14 октября 2010 года.

Доченька моя, Ладушка, и моя родная кровиночка, Веданушка,

Пишу вам, не знаю, прочтете ли. Сердце ноет, руки сами тянутся к бумаге, хоть слово сказать, хоть мысль свою послать вам вслед.

В доме стало тихо. Такой тишины я не слыхивала, даже зимней ночью, когда метель завывает. Она не живая, эта тишина, а пустая, вымершая. Будто не только вы уехали, а будто из дома душу вынули. Ваш смех из стен повыветрился, остались только тени.

Каждый вечер ставлю на стол три ложки, а потом две убираю. Привычка – страшная сила. Смотрю на ту самую щель в полу, где Ведана когда-то свою бусинку обронила и так убивалась, а я ей новую, волшебную, из сундука достала. И на дубу том самом, под которым вы играли, листья уже желтеют. Осень рано в этом году пришла. Слишком рано.

Лада, дочка… Прости старуху. Прости, что была строга, что требовала больше, чем ты могла дать. Глаза мои видели долг и огонь за окном, а не страх в твоём взгляде. Я думала, что готовлю тебя к великому, а на самом деле отняла у тебя покой. Я забыла, что я прежде всего мать, а не страж и не наставник. Эта вина теперь мне и подушкой, и одеялом.

А ты, внученька моя, солнышко мое… Ты там, в своем большом городе, не забывай, как пахнет свежее сено и дымок из печной трубы. Как поутру роса на паутинке сверкает. Носи свой кулон, он тебя согреет. Силы там, в камнях ваших, другие, чужие, им наши леса и болота не по нраву. Береги себя.

Здесь… здесь без вас пусто. И не только в доме. Лес затих, притаился, будто ждет чего-то. Старики шепчутся, что тени длиннее стали и по краю болота огни опять стали водить. Без нашего рода, без твоего смеха, Веданушка, им здесь держаться не за что. А мне – и подавно.

Целую вас обеих в маковку. Храните друг друга.

С любовью и вечной тоской,

Ваша мать и бабка,

Бажена."

Когда я отложила листок простой, чуть шершавой бумаги, по щекам ручьями текли слезы. Тоска накрыла с новой, сокрушительной силой. Бабушка. Почему же мы тебя не навестили после ни разу? Как же ты одна жила там и справлялась? И что значит: «тени длиннее стали и по краю болота огни опять стали водить»? Как в тех сказках, которые она мне рассказывала в детстве. Я должна во всем этом разобраться. Твердое, неоспоримое решение зажглось внутри.

Отложила остальные письма и стала собирать вещи. Взяла теплые шерстяные свитера, плотные брюки с начесом. Теплую кофту захватила. Носки, нижнее белье и шарф сложила в отдельный карман в сумке. Еще нужно не забыть зубную пасту с щеткой, шампунь да банные принадлежности, душа в деревне нет и супермаркет далеко. Вроде только небольшой продуктовый рядом. Остальное собрала уже быстро. Удовлетворенно осмотрела огромную, до отказа набитую сумку, которую удалось застегнуть лишь с приложением недюжинных усилий. Сначала два часа в самолете, потом восемь на поезде, а дальше три часа на автобусе. Эх, далековато, конечно.

Переоделась в пижаму, теплая фланелевая рубашка и мягкие брюки – самая удобная вещь на земле. Легла в кровать и накрылась одеялом. За окном осенний ветер гнал по асфальту последние листья, а батареи все еще оставались ледяными. Стала медленно согреваться. Тяжело было уснуть из-за мыслей о будущем. Вопросы все возникали и множились. Постаралась откинуть их подальше, утро вечера мудренее. Закрыла глаза и стала уплывать в сон.

*Темнота вокруг. Я иду по траве босыми ногами, чувствуя под ступнями влажную, колючую прохладу. Вижу очертания деревьев, это лес. В тишине раздается громкий шепот. Дергаюсь от неожиданности. Кто-то шепчет мне прямо в ухо. Не могу разобрать слова. Становится страшно. Я перестаю дышать и бегу со всех ног глубже в чащу. Слышу, как кто-то бежит сзади. Топот был тяжелым, влажным, нечеловеческим. Звук становится все ближе, пока не настигает меня. Кто-то хватает меня за плечо ледяной, костлявой рукой, и я кричу.*

Просыпаюсь в холодном поту, задыхаясь. В комнате все еще витал, словно призрак, слабый, но отчетливый запах влажной земли и прелых листьев, он быстро рассеился, будто его и не было.

Глава 2. Предвестие

Проснулась разбитой, будто всю ночь не отдыхала, а в самом деле металась по лесной чаще. Каждая мышца отзывалась тупой болью. Первая мысль – о кошмаре, но делиться им с мамой не стоило. Она и раньше, особенно после переезда в город, впадала в настоящую панику, когда они мне снились. Со временем кошмары отступили, и вот теперь возвращались снова, напоминая о себе тяжестью во всем теле. Старый шрам на правой руке, тот самый, загадочный, будто от когтей, что я получила в день нашего бегства, заныл тупым, назойливым звоном. Я инстинктивно потерла его, ощущая под пальцами жесткий рубец. Встала с кровати и потянулась, стараясь разогнать одеревенение. Пора собираться.

Застелила постель и побрела в ванную. Ледяная вода обожгла лицо, но помогла окончательно прогнать остатки сна. Подняла голову и взглянула на свое отражение в зеркале над раковиной. И замерла. Обычно мои глаза были цвета болотной тины – темные, с золотистыми крапинками. Сейчас же они горели яркой, почти нереальной зеленью, как молодая листва после грозы. Я протерла глаза и вновь посмотрела в зеркало. Тёмно-зелёные, родные. Привидится же. Странности преследовали меня ещё со вчерашнего дня, и это начинало серьезно напрягать. То, что я многого не знала и не понимала, вызывало раздражение, переходящее в назойливый зуд под кожей. Нужно было во всем разобраться. Обязательно.

Ступила в душевую кабину и включила контрастный душ, чтобы окончательно проснуться. Это помогло и в голове стало проясняться. После вытерлась, оделась и вернулась в комнату, чтобы высушить свои длинные, как проклятие и благословение одновременно, волосы. Надела удобные коричневые брюки, белый свитер с высоким горлом и заплела волосы в тугую косу. Косметикой я не пользовалась в принципе – моя работа реставратора требовала стерильности, а не макияжа. Осмотрела себя в зеркале и довольно хмыкнула. Сойдет.

На кухне меня ждала мама, она готовила завтрак.

– Будешь творожную запеканку? – спросила она, обернувшись. Я заметила темные, почти фиолетовые круги под ее глазами и то, как тихо и бесцветно прозвучал ее голос.

– Конечно, буду, мам. Это же твое коронное блюдо, – ответила я и обняла ее за плечи, почувствовав, как она напряглась.

– Какая же ты у меня красавица, Ведана… Почему до сих пор нет жениха? Он мог бы тебя защитить, – с привычной тревогой начала она свои наставления.

Она искренне верила, что счастье – это спрятаться за широкой мужской спиной, как сделала она сама. Но я была выточена из другого дерева. Не хотела проводить жизнь в тени, трепеща от каждого шороха. Моя пугливая, любимая мамочка… Чмокнула ее в щеку и села за стол.

– Ты же знаешь, мам, когда придет время, я встречу своего человека. А пока – не встретила.

Она поставила передо мной тарелку с запеканкой. Нежный молочный аромат с ноткой ванили заставил мой желудок предательски заурчать. Рядом, как всегда, стоял стакан молока. Я обожала его с детства – этот сладковатый, с едва уловимой кислинкой вкус, который обволакивал рот, будто шелковый шарф. Мама готовила волшебно. У меня так никогда не получалось, хоть я и знала рецепт. Наверное, у нее был свой секрет, какой-нибудь бабушкин, который она унесла с собой из Гриднева и теперь берегла как зеницу ока.

– Ты же помнишь, что как только разберёшься с похоронами и домом, сразу же возвращаешься домой, – обеспокоенно сказала она, глядя на меня. Мы были так похожи – такие же русые, тяжелые волосы, мягкие черты лица. Но в ее темно-зеленых глазах сейчас плескался откровенный страх.

– Да, помню. Думаю, уложусь в пять дней. Мне поможет бабушкина соседка, Аграфена.

Выражение лица мамы мгновенно изменилось. Черты заострились, взгляд стал настороженным, изучающим.

– Ты… ты ее помнишь? – медленно спросила она. – Что еще ты вспомнила?

– Да ничего особенного. Воспоминания накатывают, как волны. Странное ощущение… будто я потихоньку открываю сундук, который все эти годы был наглухо заперт, – ответила я, стараясь говорить легко.