Анна Морок – Ненавижу тебя. За то, что ты мой (страница 7)

— Морозова.

Голос — за спиной. Негромкий. Его не нужно было повышать, чтобы я услышала. Он был как рука, которая ложится на плечо: не давит, но останавливает.

Я могла не останавливаться. Могла пройти к лестнице, вниз, на улицу, в метро. Могла сделать вид, что не услышала.

Я остановилась. Развернулась.

Он стоял в трёх шагах. Руки в карманах, плечи ровные. Лицо — каменное, спокойное. Но глаза — нет. В глазах было что-то, чему я не могла подобрать слово, — не злость, не грусть, не нежность. Что-то четвёртое, от чего захотелось отступить, но ноги стояли.

— Что? — я спросила, и голос вышел ровным. Почти.

Он сделал шаг. Расстояние сократилось до двух метров. Свет из окна падал ему на плечо и на скулу, и запах — сандал, дерево — долетел через секунду, как звук после вспышки.

— Кейс не связан с моей семьёй, — он говорил, и голос был ровным, тихим, как всегда, но он смотрел на меня, а не на пространство, и это меняло всё. — Штерн одобрил. Данные реальные. Работа — по существу.

— Я не спрашивала.

— Ты подумала.

Я стиснула зубы. Он не ошибся — я подумала именно это. В ту секунду, когда он открыл презентацию и сказал «строительство, двадцать лет», я подумала: «Волконский Групп», подставной кейс, игра. Он прочитал это — не по лицу, не по жесту. Просто знал.

— Ты всегда был высокого мнения о своих способностях к телепатии, — я сложила руки на груди. Рюкзак давил на плечо, лямка впивалась через свитшот.

— Не телепатия. Ты кусаешь губу, когда не веришь.

Я замерла. Нижняя губа — между зубами, зажата, прикушена. Я не заметила, когда начала. Разжала. Медленно, контролируя каждую мышцу, потому что остальное уже уплыло из-под контроля.

Он молчал и ждал. Он всегда умел ждать. У меня такой роскоши не было — каждая секунда в этом коридоре, напротив него, с этим запахом, отнимала что-то, что я копила три года.

— А ты всё ещё думаешь, что мир крутится вокруг тебя, — я сказала это и сделала шаг назад. Маленький. Полшага. Но назад. — Кейс — так кейс. Я сделаю работу. Не ради тебя. Ради зачёта.

— Я знаю.

Два слова. Тихие. Без усмешки, без вызова, без скрытого смысла. Или с ним — с ним никогда не разберёшь, где заканчивается сказанное и начинается невысказанное.

Я развернулась и пошла к лестнице. Не бежала. Шла ровно, кеды по кафелю, пятнадцать шагов до поворота, спина прямая. Считала шаги, потому что если считать шаги — не нужно думать о том, что он стоит позади и смотрит мне в спину.

На повороте я не оглянулась.

Лестница вниз. Гардероб. «Аляска». Молния заела — дёрнула раз, два — поддалась.

На улице стемнело. Ноябрь, четыре часа, фонари жёлтые, мокрый асфальт. Я шла к метро, и холодный воздух обжигал лёгкие, и это было хорошо — холод вытеснял запах сандала, который стоял в носу. Мозг прокручивал разговор, реплику за репликой, и я ненавидела, что «ты кусаешь губу, когда не веришь» звучит в голове его голосом — тихим, ровным, точным.

Он помнит, как я пью кофе. Он помнит, как я кусаю губу. Если бы забыл — его можно было бы ненавидеть просто, чисто, без помех. А он помнит. И ненависть приходится делить с чем-то, чему я не хочу давать имя.

В метро было тесно, и я стояла у двери, прижавшись спиной к стеклу, и тело качалось в ритме вагона, и в кармане вибрировал телефон. Я достала. Тёма. Телеграм: «Создал чат. "Семинар Штерн-Кравцова". Добавил всех. Волконский тоже там. Предлагаю встретиться завтра, 17:00, "Точка" на Покровке?»

Под сообщением — второе, от Полины: «Ась, ты живая? Как семинар? Видела ЕГО?»

Я убрала телефон в карман. Ответила обоим — позже, дома, когда руки перестанут быть холодными и голова перестанет гонять по кругу одну и ту же фразу.

Общежитие. Трифоновская. Пропуск, лифт — гудящий, медленный, — четвёртый этаж, коридор, дверь, ключ.

Полина сидела на кровати с маской на лице — белой, тканевой, с прорезями для глаз, как в дешёвом хорроре. Глаза блестели из-под маски.

— Ну?

Я сбросила «Аляску». Стащила кеды, мокрые от лужи у бордюра. Поставила рюкзак на стул. Легла на кровать, не переодевшись. Матрас скрипнул. Потолок — белый, трещина в углу.

— Нас поставили в одну группу.

Пауза. Маска чавкнула — Полина открыла рот.

— Рабочую?

— Семинарскую. Межфакультетский проект. Его кейс, моя группа, три недели совместной работы. Зачёт.

— Ты не можешь поменять?

— Нет. Кравцова. Тематический принцип. Моя курсовая совпадает с его кейсом.

Полина стянула маску — мокрая ткань хлопнула по тумбочке — и село на кровати, скрестив ноги. Лицо — блестящее, розовое, серьёзное.

— Ась. Ты в порядке?

Я лежала и смотрела в потолок. Трещина шла от угла к центру, ветвилась, как русло реки на карте. Батарея щёлкала.

— Я в полном порядке, — я сказала это спокойно и почти поверила. — Это семинар. Рабочий проект. Я делаю свою часть, получаю зачёт, и всё.

— И всё?

— И всё.

Полина молчала. Смотрела. Я знала этот взгляд — она не верила, но не спорила, потому что Полина знала: когда я говорю «и всё» таким голосом, спорить бесполезно.

— Он с тобой разговаривал?

Я закрыла глаза.

— По делу. По кейсу. Как с любым студентом.

— А ты?

— А я задала вопрос по существу и получила ответ. Морозова — профессионал.

Полина хмыкнула. Тихо, одним выдохом.

— Профессионал. Ясно. Ты зубы не стисни до трещины, профессионал.

Я разжала челюсть. Она была права — зубы были стиснуты так, что ныли скулы. Расслабила. Тело потихоньку отпускало — лёжа, в тепле, под гул батареи. Плечи опустились. Пальцы разжались.

Три недели. Встречи, кейс, презентация. Три недели рядом с ним — в одной группе, в одном чате, в одном проекте.

Я открыла телефон. Чат в телеграме — «Семинар Штерн-Кравцова». Четыре участника. Аватарка Тёмы — он с гитарой. Лены — кот. Волконского — серый фон, без фото.

Тёма: «Завтра, 17:00, "Точка" на Покровке? Обсудим план?»

Лена: «Ок.»

Волконский: «Буду.»

Одно слово. Как всегда.

Я набрала: «Ок.» Отправила. Заблокировала экран. Телефон лёг на тумбочку экраном вниз. Полина уже завернулась в одеяло, маска сохла на батарее. За стеной — бас, глухой, ритмичный. Фонарь за окном — жёлтый прямоугольник на полу.

Я перевернулась на бок. Закрыла глаза. За закрытыми веками — серые глаза, тейп на запястье, голос: «Ты кусаешь губу, когда не веришь.»

Я провела языком по губе. Не кусала. Хорошо. Контроль. Морозова контролирует ситуацию.

Справлюсь.

Глава 4. Его мир

Дождь начался на третьей паре.

Я сидела у окна на семиотике, конспектировала Поливанова — он рассказывал про Барта, про «мифологии повседневности», про то, как логотип McDonald's стал архетипом, — и краем глаза видела, как небо за стеклом потемнело. Не постепенно, не плавно. В двенадцать было серо, в двенадцать тридцать стало чёрно, и первые капли ударили по подоконнику так, будто кто-то бросил горсть гальки.

К концу пары дождь шёл стеной. Ноябрьский, злой, крупный, с ветром, который кидал воду почти горизонтально. За окном Покровский бульвар превратился в серую кашу: зонты, капюшоны, люди перебегали дорогу, прижимая к себе сумки. Четвёртый час, а фонари уже горели.