Анна Морок – Ненавижу тебя. За то, что ты мой (страница 5)

Я хотела вылить его. Открыть крышку и вылить прямо на стол, рядом с его ноутбуком, пусть течёт по дереву, по его книге, по его рукам — пусть знает, что я не беру подачек от людей, которые бросают без слова.

Я взяла стаканчик.

Крышка тёплая под пальцами. Крафтовый картон, чуть шершавый. Пар коснулся губ, запах кофе с молоком ударил по обонянию, и во рту стало мокро — рефлекс, тупой, животный.

Я сделала глоток. Горячий. Мягкий. Молока ровно столько, сколько надо. Без сахара. Именно так, как пила три года назад, когда он приносил мне кофе в школу, в пластиковом стаканчике из ларька, и ставил на парту без слова.

Вкусно.

Я ненавидела, что вкусно. Ненавидела, что глоток лёг в желудок теплом, и тело расслабилось на полсекунды — предательское, тупое тело. Я держала стаканчик двумя руками. Его клавиши стучали ровно; в воздухе держались сандал, дерево, тепло.

Я сделала второй глоток.

Он не поднял головы. Печатал. Пальцы по клавишам — ровно, быстро. Ничего не произошло. Раунд закончился раньше, чем я поняла, что он начался.

Я поставила стаканчик на стол. Вернулась к курсовой. Напечатала абзац. Перечитала. Стёрла половину. Написала заново. Лучше. Ещё абзац. Ещё. Руки работали, голова работала, и кофе стоял рядом с ноутбуком, и я отпивала — раз в пять минут, маленькими глотками, растягивая, потому что он был вкусный, и потому что, когда он кончится, у меня не будет повода держать что-то в руках.

За окном зажглись фонари. Четыре часа, ноябрь, темнота. Библиотека опустела — осталось трое: мы двое и девушка в наушниках через два стола, которая спала, уронив голову на учебник.

Стаканчик опустел. Я поставила его на край стола. Пустой. Лёгкий. Крафтовый картон с буквой «М».

Он закрыл ноутбук. Ровное движение — крышка вниз, щелчок. Собрал книгу. Встал. Кресло отъехало назад с тихим скрипом по полу. Он стоял — метр девяносто, тёмный свитер, закатанные рукава, — и я смотрела в экран, в курсор, в мигающую палочку на странице одиннадцать.

Он ушёл. Шаги — тяжёлые, ровные, — удалялись по деревянному полу. Лестница. Тишина.

Я сидела и слушала, как тишина заполняет пространство, которое он занимал. Кресло напротив — пустое. Батарея грела спину. Фонари за окном горели жёлтым. Пустой стаканчик стоял на краю стола. Буква «М».

Молоко. Без сахара.

Он не сказал ни слова. Ни «привет», ни «как ты», ни «мне нужно объяснить», ни «прости». Ничего. Просто — пришёл, сел, работал, двинул стаканчик, ушёл. Молчание было его языком, и он говорил на нём свободно.

Я сжала пустой стаканчик в руке. Картон смялся — легко, мягко. Бросила в корзину. Попала с первого раза. Два очка.

Собрала ноутбук, зарядку, блокнот, который так и не открыла. Рюкзак на плечо. Встала.

Лестница вниз. Гардероб. «Аляска». Мокрый асфальт, фонари, Покровский бульвар. Парковка — пустая. Porsche уехал.

Я шла к метро и думала о том, что он не пытался объясниться. Не пытался заговорить. Просто сидел и молчал, и это бесило больше, чем любые слова, потому что слова я могла бы разбить, опровергнуть, высмеять. А молчание — не опровергнешь.

В метро я стояла у поручня и чувствовала вкус кофе во рту — мягкий, с молоком, без сахара. Он не уходил. Я сглатывала, облизывала губы, но вкус оставался, въевшийся, как запах сигарет в «Аляску» Серёги.

Общага. Трифоновская. Пропуск, лифт, четвёртый этаж, коридор, дверь, ключ.

Полина сидела на кровати с ноутбуком. Подняла голову. Посмотрела на меня. Открыла рот.

Я подняла руку.

— Не спрашивай.

Полина закрыла рот.

Я сняла куртку. Разулась. Села на кровать. Матрас скрипнул. Под кроватью стояла коробка из-под кед. Я знала, что в ней лежит. Серебряный браслет с заедающей застёжкой. Конверт без записки.

Он помнил молоко. Про «прости» — пустое место. Или помнил и молчал.

Я легла. Закрыла глаза. За окном — фонарь. Жёлтый прямоугольник на полу. Батарея щёлкала. Полина тихо печатала — клавиши, мягкие, ритмичные.

Во рту стоял вкус его кофе.

Я не стала чистить зубы.

Глава 3. Вынужденный контакт

Утро началось с того, что Кравцова переслала расписание.

Я стояла в ванной, зубная щётка во рту, телефон в левой руке, и читала письмо на экране, покрытом брызгами от крана. «Уважаемые студенты третьего курса КМД. Четверг, 14:00, аудитория 431. Совместный семинар с аспирантурой факультета экономики. Тема: визуальная коммуникация корпоративных стратегий. Присутствие обязательно. Работа в смешанных группах. Оценка идёт в зачёт по курсу». Подпись: Кравцова Е.В., доцент.

Щётка остановилась. Пена стекла на подбородок, и я уставилась на слово «аспирантура». Потом на «факультет экономики». Потом на «смешанные группы».

Аспирантура факультета экономики — это Штерн. Штерн — это Волконский. Смешанные группы — это я и Волконский в одной аудитории, за одним столом, над одним заданием. Я выплюнула пасту, прополоскала рот и вытерла лицо полотенцем — жёстким, казённым, пахнущим стиральным порошком. Руки были мокрые, и я провела ими по лицу, надавив ладонями на веки, пытаясь вжать обратно мысли, которые уже полезли.

Может, он не придёт. Штерн пришлёт кого-то другого, аспирантов там восемь, и я попаду в группу с бородатым парнем, который пишет про макроэкономику зерновых рынков и не знает, что такое Figma.

Полина ещё спала — рыжий пучок торчал из-под одеяла. Лавандовый диффузор погас, но комната пахла им — мягко, сладковато. Я оделась тихо: джинсы, свитшот, кеды, «Аляска». Рюкзак. Дверь прикрыла медленно, придерживая ручку, чтобы замок не щёлкнул.

В метро было душно — отопление работало так, будто за окном январь, а не конец ноября. Я расстегнула «Аляску» и стояла, сжав поручень, чувствуя, как пот собирается на пояснице. Женщина рядом читала «Анну Каренину» в мягкой обложке, и я подумала, что даже Толстой не придумал бы ситуацию тупее: бывший из параллельной вселенной денег и кашемира попадает в твою рабочую группу на семинаре, от которого зависит зачёт, грант, общага и моя дурацкая возможность остаться в Москве.

«Мясницкая». Эскалатор. Покровский бульвар, мокрые деревья, серое небо. Корпус. Пропуск. Турникет.

Первые две пары я отсидела нормально. Семиотика у Поливанова — конспект, две страницы, три вопроса из зала, ни одного моего. Практикум по дизайну — макет для курсовой, доработка, шрифты, сетка. Пальцы стучали по клавишам, голова работала. Всё в порядке. До двух часов — полтора часа, и за полтора часа можно убедить себя в чём угодно.

В столовой я взяла суп и хлеб — восемьдесят рублей. Суп горячий, пересоленный, и я ела медленно, обжигая язык, — хоть какое-то занятие для тела, пока голова считает минуты до четырнадцати ноль-ноль. За окном — парковка. Тёмно-серый Porsche на своём месте.

Без пятнадцати два я поднялась на четвёртый этаж. Аудитория 431 — большая, с рядами столов полукругом, проектором на потолке, белой доской вдоль стены. Окна высокие, свет через них — серый, рассеянный, ноябрьский. Пахло маркерами и чьими-то духами, сладкими, густыми, цветочными.

Народу было немного — человек пятнадцать с нашего курса и пятеро аспирантов. Аспиранты сидели отдельно, в первом ряду, — старше, серьёзнее. Три парня и две девушки. Бородатый в очках, худой в водолазке. Третий —

Он сидел с краю, у стены. Тёмный свитер, рукава закатаны до локтей. Ноутбук закрыт. Руки на столе — одна поверх другой, спокойно, как у человека, которому некуда торопиться. Шрам на костяшках белел под лампами. Он смотрел прямо перед собой, на доску, на ничего.

Я остановилась у двери. Пальцы сжали лямку рюкзака, и я почувствовала, как ногти впились в ткань через подкладку. Горло стянуло — не сильно, коротко, чужой рукой, которая тут же отпустила.

Он не поворачивался. Не видел меня. Или видел и не поворачивался. С ним — никогда не знаешь.

Я могла сесть в дальний конец полукруга. Третий ряд, правый край, у двери — быстрый выход, максимальная дистанция, рациональный выбор. Могла вообще сесть за спинами, где сидели двое первокурсников, забредших не в ту аудиторию.

Я прошла между рядами и села во втором ряду, через два стула от него. Не рядом. Не далеко. Достаточно близко, чтобы он понял: я не убегаю. Достаточно далеко, чтобы я понимала: это мой выбор, не его.

Рюкзак на пол. Ноутбук на стол. Открыла. Экран загорелся — курсовая, страница тринадцать. Курсор мигал. Я смотрела в экран.

Периферийным зрением — его руки на столе. Неподвижные. Вена на правом предплечье, тейп на запястье. Он не шевельнулся, когда я села. Не повернул головы. Но что-то изменилось — едва уловимое, — воздух между нами стал плотнее. Два стула. Полтора метра.

Кравцова вошла в четырнадцать ноль три — каре, серый пиджак, чернильное пятно на манжете, которое она носила с начала семестра. За ней — мужчина, лет пятидесяти, седой, прямой, в костюме без галстука. Штерн. Я узнала его по фото на сайте: заведующий кафедрой институциональной экономики, человек, который, по словам Тёмы, однажды выгнал студента с защиты за слово «в целом».

Кравцова встала у доски, Штерн — рядом, руки в карманах.

— Итак, — Кравцова заговорила без вступлений, потому что считала вежливость пустой тратой учебного времени. — Межфакультетский проект. Ваш курс — визуальная идентичность. Аспиранты Штерна — корпоративные стратегии. Смешанные группы: один аспирант, три-четыре студента. Задание — концепция визуальной коммуникации для кейса аспиранта. Три недели. Презентация. Оценка в зачёт.