Анна Морок – Ненавижу тебя. За то, что ты мой (страница 4)

Заснула в два. Или в три. Телефон лежал под подушкой, будильник — на шесть сорок, заводская сирена.

Утро пришло мокрое. Дождь стучал по подоконнику мелко и часто, как пальцы нетерпеливого человека по столу. Я встала раньше будильника — в шесть двадцать, — потому что не спала, а лежала в полусне и слушала, как дождь заливает Москву.

Ванная. Вода. Лицо в зеркале — то же, что вчера, минус надежда, что вчерашний день мне приснился. Шишка на лбу сошла почти полностью, осталось пятно — розоватое, если присмотреться. Я не стала присматриваться. Волосы в хвост, резинка, натяжение на висках. Джинсы — другие, потому что вчерашние пахнут кофе. Свитер — тот же, серый, крупная вязка, рукава длинные, и я натянула их до костяшек. Куртка. Рюкзак.

Полина спала. Из-под одеяла торчала розовая пятка.

Метро — как вчера. Толпа, поручень, рюкзак у груди. В метро все одинаково серые в свете ламп.

«Мясницкая». Эскалатор вверх. Дождь снаружи забрался за воротник «Аляски» и стёк по позвоночнику, я передёрнула плечами. Покровский бульвар, мокрый асфальт, голые деревья. Корпус Вышки, стеклянные двери, пропуск, турникет.

Парковка справа от входа.

Я шла прямо, смотрела прямо, и глаза сами — без разрешения, без приглашения, — скользнули вправо. Как вчера. У зрения оказалась собственная воля, и она была сильнее моей.

Тёмно-серый Porsche 911. Мокрый от дождя. Капли на капоте — крупные, неподвижные. Он стоял на том же месте, что вчера. Может, не уезжал. Может, живёт в нём.

Я отвернулась. Поправила лямку рюкзака. Вошла в здание.

На первой паре я дважды открыла не тот файл и один раз ответила Кравцовой про брендинг, хотя она спрашивала про аудиторию. На второй конспект сам расползся в список: тёмное пальто, третий этаж, парковка. Тело всё равно выполняло работу, для которой было обучено за три года: ходить на пары, сидеть в аудитории, открывать ноутбук, стучать по клавишам. Голова — отдельно. Голова сканировала каждый коридор, каждый поворот, каждую фигуру в тёмном пальто. Я ненавидела, что ищу его. Значит, он снова занимает место в моей голове, а я слишком долго выносила его оттуда по частям.

После второй пары я пошла в «Точку».

Кофейня — через дорогу, два поворота, три минуты пешком. Дождь усилился, я шла быстро, голова втянута в воротник. Лужа у бордюра — я обошла, наступила в другую, поменьше, вода хлюпнула в правый кед. Носок промок сразу, и на каждом шаге хлюпало.

«Точка» встретила теплом и звуком кофемолки. Восемь столов, кирпичная стена, меловая доска с меню. Маша за стойкой — бариста, выбритый висок, татуировка стрекозы на запястье — кивнула мне. Я кивнула ей.

Я заказала фильтр с молоком. Шестьдесят рублей. Из двухсот восьмидесяти минус шестьдесят — двести двадцать до пятницы. Обед в столовой — сто двадцать. Завтра без обеда или без кофе. Выберу утром.

Стол у стены — свободный. Я села, достала ноутбук, открыла курсовую. Страница семь. Курсор мигал после «визуальная коммуникация формирует». Я дописала: «первичное впечатление о бренде в первые три секунды контакта с потребителем». Перечитала. Скучно. Правильно, но скучно. Ладно. Дальше.

Кофе остывал в чашке, я отпивала между предложениями — тёплый, с молоком, настоящим, не порошком, и кофе настоящий, не пережжённая вода из автомата. Шершавая керамика под пальцами. Я писала медленно, предложение за предложением, страница восемь, полторы тысячи слов за час. Мало, но хоть что-то. Маша принесла круассан — «Угощаю, у нас с утра не забрали заказ». Круассан хрустел, крошки сыпались на клавиатуру, и я подумала, что это, может быть, лучший момент моего дня. Тишина и тепло. Ни одного тёмного пальто.

Я просидела в «Точке» до двух. Написала ещё три страницы курсовой. Переделала один макет для сторис — не идеальный, но рабочий. Кед подсох, но носок всё ещё чуть влажный, и это раздражало — мелко, тупо, на уровне фона.

Мне нужно было в библиотеку. Забрать книгу из читального зала — Арнхейм, «Искусство и визуальное восприятие», для курсовой. Я могла бы обойтись электронной версией, но Кравцова требовала ссылки на печатные издания, потому что Кравцова жила в мире, где интернет — временное явление, а бумага — навсегда.

Дождь за окном «Точки» стих. Не прекратился — притих, набирался сил. Я собрала ноутбук, закинула рюкзак на плечо, кивнула Маше, вышла.

Покровский бульвар мокро блестел. Лужи, машины с включёнными фарами, хотя ещё день. Я перешла дорогу, обошла лужу — ту самую, глубокую, мутную, — и вошла в корпус на Покровке.

Библиотека. Третий этаж. Лестница с деревянными перилами, отполированными тысячами рук. На втором этаже — гул голосов. На третьем — тише. Плотный воздух, бумажный, два длинных стола у окна, лампы на гибких ножках. За стеклом — Покровский бульвар, голые деревья, фонари, которые ещё не зажглись.

Моё место — в углу, у батареи, у окна. Тот стол, то кресло, та розетка, которая искрит, если вставлять штекер прямо, но работает идеально под углом тридцать градусов. Я знаю этот угол. Я провела здесь сотню вечеров. Это моя территория — единственное место в Вышке, где мне не нужно быть настороже, где тело расслабляется, плечи опускаются, челюсть разжимается.

Он сидел за моим столом.

Я остановилась в конце прохода между стеллажами, за два метра, и ноги встали, как вчера, — без команды, без решения, просто мышцы отказались нести дальше. Рука сжала лямку рюкзака. Зубы сомкнулись.

Он сидел в моём углу, в моём кресле, перед моей розеткой, у моей батареи. Ноутбук открыт. Тёмный свитер, рукава закатаны до локтей — предплечья жилистые, с выступающими венами, тейп на правом запястье, белый, узкий. Лицо — сосредоточенное, опущенное к экрану. Он не видел меня.

Батарея грела его спину, как грела мою. Свет из окна падал на его руки, на клавиатуру, на стол, и пылинки висели в луче — медленные, невесомые. На столе рядом с ноутбуком — стаканчик из «Даблби» и толстая книга с закладкой.

Я стояла и смотрела, и в голове было пусто. Не злость, не страх — пустота, звонкая, как внутри колокола до удара. Он занял моё место. Моё. Вышка вдруг стала продолжением его фамилии: стул, стол, розетка, квадратный метр у батареи.

Я могла уйти. Развернуться, спуститься по лестнице, найти другой стол, другой угол, другую розетку. Рациональное решение. Взрослое решение.

Я пошла прямо к столу.

Четыре шага. Пять. Шесть. Он поднял голову на пятом — услышал кеды по деревянному полу, тихий скрип, который я не могла контролировать. Серые глаза. Секунда узнавания — и снова ничего. Бетон. Гладко. Он смотрел на меня, и лицо его не выражало ничего, абсолютно ничего, и это бесило сильнее, чем если бы он улыбнулся.

Я поставила рюкзак на стол. Напротив него. Достала ноутбук. Положила. Достала зарядку. Наклонилась к розетке — не к моей, к той, что на другой стороне стола, рабочей, обычной, без характера. Штекер вошёл с первого раза. Я села.

Он смотрел. Я не смотрела. Открыла ноутбук. Экран загорелся — курсовая, страница десять, курсор мигает. Я положила пальцы на клавиши.

Между нами — стол. Метр двадцать, может, метр тридцать. Деревянная столешница, поцарапанная, с вмятиной от чьей-то ручки, с кольцом от кружки. Его ноутбук — слева. Мой — справа. Его стаканчик. Моя зарядка. Его руки. Мои руки.

Он вернулся к экрану.

Я напечатала слово. Стёрла. Напечатала другое. Стёрла. Напечатала предложение: «Визуальная идентичность малого бизнеса определяется набором устойчивых графических элементов». Перечитала. Сойдёт. Следующее.

Мы работали.

Молча. В тишине библиотеки, среди шороха страниц и далёкого стука клавиш с соседнего стола, среди пылинок в луче света и тепла от батареи. Он печатал быстро — я слышала ритм, ровный, уверенный, без пауз. Я печатала медленно, потому что каждые тридцать секунд мой взгляд соскальзывал с экрана на его руки. На костяшки. На шрам — белый, рваный, — и тейп на запястье. На вены, которые проступали сильнее, когда он сгибал пальцы. На то, как он двигал мышку — указательным, а остальные чуть приподняты, как у пианиста.

Я возвращала глаза к экрану. Печатала. Соскальзывала. Возвращала. Снова.

Прошло двадцать минут. Или тридцать. Полстраницы. Нормально, не блестяще. Но буквы складывались в слова, слова в предложения, и это уже было победой, потому что он сидел в метре от меня, и я всё ещё функционировала. Морозова не развалится из-за того, что чьи-то предплечья видны в поле зрения.

Движение слева. Я не подняла глаза. Услышала — шорох, тихий стук. Что-то скользнуло по столу. Медленно, слишком аккуратно.

Стаканчик остановился рядом с моим ноутбуком. Крафтовый. Белая крышка. Логотип «Даблби». Тёплый — я видела пар, тонкий, почти невидимый, из отверстия в крышке.

Его рука вернулась на свою сторону стола. Пальцы — длинные, широкие, — легли на клавиатуру. Он не поднял головы. Не посмотрел. Просто — двинул стаканчик и вернулся к работе, будто перекинул мне ручку, а не сунул пальцы в старую рану.

Я посмотрела на стаканчик. На крышке — надпись маркером: «М». Молоко. Без сахара. Три года, Лондон, тишина, конверт без записки — и правильная буква на крышке.

Горло перехватило. Не от эмоций — от злости, чистой, концентрированной, той, которая начинается в животе и поднимается вверх, как кипяток в чайнике. Он помнил мой кофе, но не нашёл ни одного слова. Молоко без сахара — да. «Я уезжаю» — нет. Стаканчик у моего ноутбука должен был что-то значить. Или закрыть собой то, что не закрывалось.