Анна Морок – Ненавижу тебя. За то, что ты мой (страница 3)

Я не оборачиваюсь. Ни на машину, ни на тёмное стекло.

Эскалатор метро уносит вниз. Ступени гудят. Реклама на стенах — размытые пятна. Люди — силуэты. Поезд — грохот и ветер.

Я еду домой. В общагу. В свою комнату, где батарея жарит на двадцать шесть, а Полина спит как шаурма. Где под кроватью стоит коробка из-под кед.

В коробке — браслет. Серебряный. С заедающей застёжкой.

Три года. Конверт без записки. Я сохранила и его, и конверт. Лежат рядом, на дне, под старыми открытками.

Я точно знаю, под какими открытками. Это ничего не значит.

Глава 2. Территория

Полина не спала.

Я поняла это, когда открыла дверь и услышала не сопение, а тишину — напряжённую, выжидающую, как у кота перед прыжком. Лавандовый диффузор мерцал синим на тумбочке. Полина сидела на кровати по-турецки, в пижаме с лисами, рыжие волосы собраны в кривой пучок, телефон лежал экраном вниз на одеяле. Она ждала.

Я стащила «Аляску», повесила на крючок. Разулась. Поставила рюкзак. Полина молчала. Это было хуже всего, потому что Полина Рыжова молчит примерно так же часто, как Москва бывает тёплой в ноябре, — теоретически возможно, практически катастрофа.

— Ты можешь не смотреть на меня так, — сказала я, не оборачиваясь. Руки стягивали свитер, я бросила его на спинку стула. Под свитером — футболка, на футболке — кофейное пятно от утра, коричневое на сером, похожее на неудавшуюся кляксу.

— Как «так»?

— С таким лицом, будто у меня рак и я не знаю.

Полина подвинулась, освобождая место на кровати. Я не села. Вместо этого включила чайник — электрический, белый, с накипью на стенках. Вода зашумела. Я стояла спиной к комнате и смотрела, как лампочка на чайнике горит оранжевым.

— Мороз.

— Я его видела.

Слова вышли сами — плотные, тяжёлые, как камни, которые роняешь в воду и смотришь, как они тонут. Чайник шумел громче. Я достала две кружки из шкафчика. В одной — трещина на ручке, моя. Во второй — надпись «Best cat mom», Полинина, хотя у неё нет кота.

— В смысле — видела? — Полина переместилась на край кровати, ноги свесились, пальцы сжали край матраса. — Видела на фотке или видела?

— В коридоре. На третьем этаже. Он стоял у стены и пил кофе из «Даблби».

Я насыпала заварку в кружку. Пакетик порвался, чаинки рассыпались по столу. Я смела их ладонью в раковину и вытерла руку о джинсы.

Полина встала. Я услышала — босые ноги по полу, мягкие, быстрые шаги. Она остановилась рядом, и от неё пахло лавандой и зубной пастой, тёплым — как от батареи, только живым.

— Ась.

— Он в аспирантуре. У Штерна. Он будет тут каждый день.

Чайник щёлкнул. Я залила кипяток. Пар поднялся — мокрый, горячий, на секунду закрыл лицо. Я подождала, пока осядет.

— Тём Левин рассказал. Весь курс уже в курсе. «Волконский Групп», наследник, Лондон, вернулся. Как в каком-нибудь дурацком сериале, где бывший появляется ровно тогда, когда ты наконец перестала проверять, не написал ли он.

— Ты перестала проверять? — Полина спросила тихо, без подначки. Просто спросила.

Я обожглась о кружку. Поставила на стол. Палец — красный, на подушечке, я дунула на него, не думая, детский рефлекс.

— Два года назад.

Полина села на стул у стола, подтянула колени к груди. Кружка «Best cat mom» стояла перед ней, от чая шёл пар. Она смотрела на меня, и в её глазах было то самое выражение, которое я ненавидела, — не жалость, хуже. Понимание. Полина знала всю историю. Единственный человек, кому я рассказала — пьяная, на кухне общаги, первый курс, бутылка дешёвого вина из «Пятёрочки». Школу, трансформаторную будку, мятную жвачку, июль, фонтан, браслет в конверте. Утром я хотела умереть от стыда. Полина ни разу не напомнила. Но и не забыла.

— Он изменился? — спросила она.

Я села на свою кровать. Матрас скрипнул. Под кроватью стояла коробка из-под кед. Я чувствовала её присутствие, как чувствуешь стену, в которую идёшь в темноте, — не видишь, но знаешь.

— Шире. Жёстче. Лицо — как закрытая дверь.

Полина молчала. Ждала.

— Шрам на руке. На костяшках. Белый. Этого не было.

— И?

— И ничего. Он сказал «Ася», я сказала «не трогай», впечаталась лбом в стеклянную дверь и ушла.

Полина медленно моргнула. Один раз. Два.

— Ты впечаталась лбом в дверь.

— Она открывалась на себя.

Тишина. Потом — звук, который я знала: Полина прикусила губу, сдерживая смех. Плечи дрогнули. Она зажала рот ладонью, но глаза уже блестели, и я видела, как она проигрывает эту битву.

— Не смешно, — я сжала челюсть, но губы дёрнулись сами, потому что это было смешно, объективно, чудовищно смешно — Морозова, грант «Социальный лифт», лоб, стекло, шишка.

Полина засмеялась. Негромко, в ладонь, но засмеялась. Я схватила подушку и швырнула в неё. Подушка попала в плечо, Полина увернулась, чай плеснул на стол, и мы обе замерли, глядя на коричневую лужу рядом с ноутбуком.

— Если он залил мой ноут, я убью вас обоих, — сказала Полина, хватая салфетку.

Я промокнула стол. Ноутбук не пострадал. Руки делали привычное, и это помогало — пальцы заняты, голова может не думать. Но Полина уже вытерла стол и села обратно, и тишина вернулась, и мне некуда было деть руки.

— Ась, — Полина говорила медленно, подбирая слова, и это было непривычно, она никогда не подбирает, она выпаливает, — ты когда его увидела. Что ты почувствовала?

— Что хочу врезать ему по этой идеальной челюсти.

— А если честно?

Кружка в моих руках. Трещина на ручке, палец ложился в неё, как в жёлоб. Чай чуть остыл, но ещё тёплый. Я сделала глоток. Горький, без сахара, потому что сахар кончился в воскресенье.

— Тело узнало раньше головы. Я остановилась посреди коридора, и стаканчик лопнул в руке, и я даже не заметила, что он лопнул, пока кофе не потёк по пальцам.

Полина молчала.

— Три года, Полин. Ноль звонков, ноль сообщений, браслет в конверте, и он стоит в моём коридоре и пьёт кофе из «Даблби», будто ничего не было.

— Может, он—

— Нет.

— Ты даже не дослушала.

— Потому что ты сейчас скажешь «а вдруг у него были причины», и я не хочу это слышать. У него было три года. Тысяча дней, Полин. Тысяча дней, и ни одного слова.

Голос сорвался на последнем слове. Не сильно — чуть, еле заметно, как трещина на ручке кружки. Я прижала зубы друг к другу и подождала, пока горло отпустит.

Полина поставила свою кружку на стол. Встала. Подошла ко мне. Я смотрела прямо перед собой — на стену, на стикеры, на открытку от мамы, на расписание пар, напечатанное мелким шрифтом. Полина села рядом на кровать. Матрас просел, её бедро — тёплое — прижалось к моему. Она посмотрела на мою руку: ноготь всё ещё давил в трещину на ручке кружки.

— Ты его до сих пор любишь.

Тихо. Без вопросительной интонации. Утверждение.

— Заткнись.

— Мороз.

— Заткнись, Полин. Серьёзно.

Она замолчала. Положила голову мне на плечо. Рыжие волосы щекотнули шею. Я не отодвинулась. Мы сидели так, и батарея жарила, и лавандовый диффузор мерцал синим, и за стеной кто-то слушал музыку — бас, глухой, ритмичный, как пульс.

Я допила чай. Поставила кружку на пол. Легла. Полина перебралась на свою кровать, завернулась в одеяло, и через пять минут засопела — она всегда засыпала быстро, как выключатель.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Белый, с трещиной в углу, похожей на молнию. Батарея щёлкала. За окном — фонарь, жёлтый прямоугольник света на полу. Тело устало, голова — нет. Она крутила одно и то же: тёмное пальто, серые глаза, «Ася» — два слога, как тогда.