Анна Морок – Ненавижу тебя. За то, что ты мой (страница 2)

Вдох. Выдох. Правая ладонь липкая от кофе, левая болит от ногтей.

Ася Морозова, двадцать один год, причина смерти — вторник.

Я просидела на скамье, пока шишка не перестала пульсировать, а руки — дрожать так заметно. Сначала считала секунды, потом сбилась. Атриум гудел, кто-то прошёл мимо с кофе, кто-то смеялся у турникета, и всё это было чужим, как звук из соседней квартиры. Потом рядом сел Тёма Левин — однокурсник, отличник, главный переносчик слухов нашего курса. Он плюхнулся боком, одна нога на скамье, рюкзак на коленях. Воротник свитера растянут так, что видна ключица. На запястье — три фенечки из летнего лагеря, которые он не снимал со второго курса, потому что «они приносят удачу на зачётах». Они не приносили. Рюкзак съехал с колен, он подхватил его, не заметил.

— Морозова, ты слышала?

Глаза круглые от новости, которую он физически не мог не рассказать.

— Слышала что.

— Волконский. Тот самый. Ну, «Волконский Групп», строительный холдинг, миллиарды. Его сын — в аспирантуре. У нас. В Вышке.

Тёма говорил, и его лицо светилось, как у ребёнка, который нашёл чужой телефон без пароля. Он подался вперёд, уронил рюкзак с колен, подхватил, не заметил.

— Серьёзно, говорят, он три года в Лондоне был и теперь сюда. Представляешь?

Я слушала. Слова входили по одному и выстраивались в ряд, как кирпичи. Каждый — тяжелее предыдущего.

Аспирантура. Вышка. Здесь. Каждый день. Он будет здесь каждый день.

— Ты чего побледнела?

— Не выспалась.

— А, ну да. Кравцова же первой парой, я тоже.

— Тём.

Он замолчал.

— Спасибо за новости.

Я встала. Рюкзак на плечо. Скамья осталась тёплой.

Пара Кравцовой прошла мимо меня, как поезд мимо станции — я видела вагоны, но ни один не остановился. Кравцова что-то говорила про нарративные стратегии в корпоративных коммуникациях. Я записала четыре слова за полтора часа. «Нарративные стратегии» и «корпоративные коммуникации». Что было между ними — не знаю.

После пары я достала телефон и открыла поиск. «Волконский Групп наследник». Фотографии. Статьи. Forbes: «Наследник строительной империи вернулся из Лондона». LSE, магистратура, какой-то закрытый юридический форум, сухая строка про аспирантуру в ВШЭ. Фото — он на мероприятии, тёмный костюм, бокал в руке, лицо — каменное. Как в коридоре. Как будто кто-то запретил ему выражать что-либо кроме вежливого безразличия.

Я закрыла вкладку. Потом историю. Потом телефон.

На второй паре я рисовала на полях блокнота. Не думая. Линии, углы, штрихи. Через двадцать минут посмотрела — нарисовала руку. Мужскую. Широкую ладонь, длинные пальцы. Шрам на костяшках.

Я вырвала страницу, смяла и засунула в карман куртки.

Обед в столовой — рис с котлетой, сто двадцать рублей. Я ковыряла рис вилкой и слушала, как за соседним столом два парня с первого курса обсуждали машину на парковке. «Порш, серый, чистый, как из салона». «Девятьсот одиннадцатый, бро, это же двадцатка минимум». Я положила вилку. Рис остался на тарелке.

После обеда — семинар по визуальным коммуникациям. Я делала вид, что работаю над проектом. На экране ноутбука — макет для «Точки», три варианта сторис. Все три — те же ужасные, что утром. Пальцы лежали на клавишах и не двигались.

Снаружи падал мокрый снег. Он налипал на стёкла и тут же таял, оставляя кривые дорожки. Я поймала себя на том, что подбираю к этому метафору, и остановилась. Снег. Просто снег. Морозова, соберись.

К четырём часам я поняла, что если останусь в корпусе, то буду ходить по коридорам и смотреть в каждый поворот, ожидая увидеть тёмное пальто. Библиотека. Третий этаж на Покровке. Моё место — у окна, у батареи, в углу, где никто не садится, потому что розетка искрит, если вставлять штекер под углом. Я знаю правильный угол.

Библиотека на Покровке пахнет старой бумагой, деревянным полом и чьим-то кофе, пронесённым мимо запрещающей таблички. Третий этаж — тише первых двух. Здесь сидят в основном магистранты и аспиранты, люди с выражением лица «я не спал трое суток и это мой выбор». Два длинных стола у окна. Лампы на гибких ножках. За стеклом — Покровский бульвар, голые деревья, фонари.

Я села в свой угол. Ноутбук на стол. Штекер в розетку — под углом тридцать градусов, контакт с первого раза. Курсовая. Тема — «Визуальная идентичность малого бизнеса: кейс московских кофеен». Двадцать страниц. Сдать через три недели. Сейчас написано — шесть. Из которых две — оглавление и список литературы.

Я открыла файл. Курсор мигал на странице семь, после фразы «таким образом, визуальная коммуникация формирует». Формирует что? Я написала это неделю назад и уже не помнила, к чему вела.

Пальцы на клавишах. Экран. Буквы. Фраза.

Руки не слушались.

Я откинулась на стуле. Батарея грела спину сквозь свитер. За окном темнело — ноябрь, в пять уже сумерки. Фонари зажглись, и свет упал на мокрый асфальт, жёлтый и рваный.

Одиннадцатый класс. Сентябрь. Линейка. Он стоял в последнем ряду, новенький, переведённый из какой-то гимназии, и был на голову выше всех. Буквально. Я думала — мажор, будет сидеть на задней парте и скучать. Он сел на заднюю парту и стал решать задачи быстрее учителя.

Мы начали разговаривать в октябре. Из-за книги — он читал Маркеса, «Сто лет одиночества», на испанском. Я сказала: «Выпендрёж». Он посмотрел на меня снизу вверх — он сидел, я стояла, и это был единственный ракурс, в котором я смотрела на него сверху — и ответил: «Перевод хуже». Без улыбки. Но глаза улыбались.

К ноябрю мы целовались у школы. За трансформаторной будкой, где старшеклассники курили, но к пяти часам уходили. Его губы пахли мятной жвачкой. Руки — холодные, всегда холодные, он грел их о мой живот, запустив под куртку, и я шипела от холода, а он говорил: «Ась.» Два слога. И мир становился нормальным.

К февралю я знала, что у него сложно с отцом. Он не рассказывал — я складывала из обрывков. Звонки, после которых он замолкал на час. Синяк на рёбрах, который он списал на баскетбол, но в баскетбол он не играл. Деньги, которые всегда были — много, — но он никогда их не тратил. Как будто они — чужие. Как будто он — чужой в собственной жизни.

Я не спрашивала. Я ждала. Морозовы не давят. Морозовы ждут.

Апрель. Его день рождения. Я подарила браслет — серебряный, с заедающей застёжкой, купленный на Авито за семьсот рублей. Он надел его и не снял. Два месяца — на каждой фотографии, на каждом видеозвонке. Браслет.

Июнь. ЕГЭ. Выпускной. Я надела платье — синее, мамино, перешитое. Он пришёл в костюме и выглядел так, что у меня перехватило дыхание. Мы танцевали. Он держал меня за талию, и его рука — большая, тёплая, — лежала так, будто я хрупкая. Я — не хрупкая. Но в тот вечер хотелось быть.

Июль. Двадцать третье. Мы договорились встретиться в парке у фонтана. Я пришла на десять минут раньше. Села на лавку. Фонтан шумел, голуби ходили по бортику. Сначала — нормально. Задерживается. Пробки, метро, что-нибудь. Я листала ленту, потом убрала телефон, потом достала снова. Полчаса. Написала: «Ты где?» Точка в конце — вежливая, ещё не тревожная. Час. Солнце сместилось, тень от фонтана дотянулась до моих ног. Я позвонила. Гудки, гудки, гудки, тишина. Ещё раз. Ещё. Каждый следующий звонок давался тяжелее, потому что каждый следующий раз я уже знала, что не ответит, но всё равно набирала, и в животе что-то холодело — не от страха, а от понимания, которое пришло раньше, чем я была готова его принять.

Он не пришёл. Не в тот день, не на следующий, не через неделю.

Номер — недоступен. Соцсети — удалены. Школьные друзья — «не знаю, Ась, он вроде уехал». Уехал. Куда? «За границу, кажется. Лондон.»

Лондон. Без «мне нужно уехать». Без «прости». Без «это не ты». Без объяснений. Без ничего. Просто — был, и не стало. Как фокус в цирке. Исчез, а я стою с пустыми руками и не понимаю, какой трюк пропустила.

Браслет вернулся по почте через две недели. В конверте. Без записки.

Я закрыла ноутбук.

Экран погас. Библиотека тикала — часы на стене, чьи-то пальцы по клавиатуре, шорох страниц. Батарея грела спину. За окном — темнота и фонари.

Телефон вибрировал на столе. Я посмотрела. Полина. Три сообщения подряд:

«Ты где?»«Мне рассказали что Волконский в Вышке»«ТЫ В КУРСЕ??»

Я взяла телефон. Экран осветил руки — на правой, между указательным и средним, коричневое пятно от кофе. Открыла чат. Полина ждала.

Напечатала: «Я в порядке.»

Палец завис над кнопкой. Стёрла.

Напечатала: «Приду поздно.»

Отправила. Убрала телефон. Собрала ноутбук, зарядку, блокнот. Рюкзак на плечо. Стул отъехал по полу с тихим скрипом.

Лестница вниз. Первый этаж. Гардероб. Куртка. «Аляска» Серёги пахнет стиральным порошком и чуть-чуть — сигаретами, хотя Серёга бросил год назад. Некоторые запахи не уходят. Въедаются в ткань и живут там, даже когда источника давно нет.

Я вышла на улицу. Покровский бульвар. Ветер. Мокрый снег закончился, осталась сырость — она лезла в рукава, за воротник, под волосы. Фонари горели жёлтым. Деревья стояли голые, чёрные, мокрый асфальт блестел.

Парковка — справа от входа. Я повернула налево. К метро. Боковым зрением — ряд машин: белая, белая, тёмная, ещё тёмная—

Тёмно-серый Porsche 911. Чистый. Мокрый от снега. Стоит у бордюра, как декорация к чужой жизни, которую случайно припарковали в моей.

Я узнала его раньше, чем осознала. Что-то дёрнулось в груди — короткое, злое, — и я перевела взгляд вперёд. Не смотреть. Это просто машина. Просто серый металл, мокрые капли на капоте, тонированные стёкла. Я шла мимо, и каждый шаг стоил усилия — не физического, а того, другого, когда тело хочет повернуть голову, а ты запрещаешь ему. Три шага. Четыре. Пять. Руки в карманах «Аляски». Левая сжата в кулак. Правая — тоже.