Анна Морок – Ненавижу тебя. За то, что ты мой (страница 1)
Анна Морок
Ненавижу тебя. За то, что ты мой
Глава 1. Призрак
Будильник заорал в шесть сорок. Не мелодия, а настоящая заводская сирена, которую я поставила после того, как проспала пару по медиааналитике и получила от Кравцовой взгляд, способный свернуть молоко.
Рука шарит по тумбочке, находит телефон. Экран бьёт по глазам. Минус три за окном, в комнате — плюс двадцать шесть, потому что батарея в общаге на Трифоновской работает в режиме «адское пекло или ледяной труп», среднего не предусмотрено. Полина спит на соседней кровати, завернувшись в одеяло как шаурма. Из-под одеяла торчит розовая пятка и прядь рыжих волос.
Я сажусь. Футболка прилипла к спине, между лопатками — мокро, и волосы на затылке слиплись. Пот от батареи, не от кошмара. Хотя кошмар тоже был, но я его уже не помню, осталось только ощущение — тяжёлое, ватное, будто всю ночь куда-то бежала и не добежала. Ноги нащупывают тапки — левый всегда уезжает под кровать. Наклоняюсь, рука лезет в темноту. За тапком стоит коробка из-под кед. Белая, мятая по углам. Пальцы задевают картон, и я отдёргиваю руку. Быстро. Рефлекс. Челюсть сжимается, и я заставляю себя разжать — медленно, по одному зубу. Надеваю тапок. Встаю. Коробка остаётся под кроватью, у самой стены. Я знаю, что в ней лежит. Знаю, каким боком она развёрнута. Это ничего не значит.
Ванная. Линолеум холодный, даже через тапки — ноги сводит на секунду. Зеркало запотело, хотя я ещё не включала воду — конденсат от батареи. Провожу ладонью. Оттуда смотрит лицо, которое мама называет «породистым», а я — «недоспавшим». Тёмные круги — не синяки, скорее тени, как будто кто-то провёл пальцем с угольной пастелью под каждым глазом. Сухие губы. Я облизываю их — не помогает. Волосы — в хвост, резинка на третьем обороте, привычное натяжение на висках. Включаю воду, и она идёт рыжая первые три секунды — общага, трубы, ноябрь. Потом нормальная. Умываюсь, и холод отрезвляет — лоб, щёки, подбородок. Лицо в зеркале чуть живее. Тональник не трогаю, потому что тональник кончился в четверг, а зарплата из «Точки» придёт в пятницу.
Джинсы, свитер, куртка. «Аляска» Серёги — он отдал, когда уходил в армию. «Тебе больше идёт», сказал. На самом деле он просто знал, что моя куртка разваливается, а прямо сказать — это не про нашу семью. Морозовы не говорят «мне за тебя страшно». Морозовы отдают куртку и отворачиваются.
Рюкзак Канкен — жёлтый, с пятном от гуаши на клапане. Руки собирают на автомате: ноутбук, зарядка, блокнот с набросками для «Точки» — новый визуал для сторис, три варианта, все три ужасные. Пока запихиваю блокнот, в голову лезет, что надо бы ещё раз посмотреть референсы, и тут же, без перехода, — что у меня осталось триста рублей до пятницы, и если сегодня обедать в столовой, то на метро хватит впритык. Я застёгиваю рюкзак. Ладно. Переделаю на паре. До пятницы дотяну.
На кухне общаги — очередь к микроволновке и запах подгоревшей овсянки. Я наливаю кипяток в кружку, бросаю пакетик чая. Чай коричневеет медленно, как синяк. Завтрак. Желудок не спорит, значит, считается.
Метро «Рижская» встречает порывом ветра из тоннеля, который забирается под «Аляску» и проходит насквозь. Вагон набит. Я стою, держусь за поручень, рюкзак прижат к груди. Женщина рядом читает «Анну Каренину» с телефона. Мужчина напротив ест пирожок, и крошки сыплются ему на колени.
Москва в ноябре — серый город для серых людей. Я не жалуюсь. Я из Бибирево, я родилась серой.
«Мясницкая» — выход на Покровский бульвар. Кампус Вышки начинается ещё до того, как видишь здание: по плотности людей с ноутбуками на квадратный метр. Стеклянные двери, пропуск, турникет. Атриум гудит — гул ста голосов, отражённых от высоких потолков и стеклянных стен. Каблуки стучат по мраморному полу. Кто-то смеётся. Кто-то орёт в телефон про дедлайн.
Кофе из автомата. Сорок рублей. Стаканчик обжигает пальцы, и я перехватываю его другой рукой, потом обратно. Ритуал. Первый глоток — горький, жжёт язык и нёбо. Вкус у автоматного кофе всегда один: жжёная вода с намёком на что-то, что когда-то было зерном.
Ася Морозова, двадцать один год, третий курс, грант «Социальный лифт», подработка за восемнадцать тысяч, общага, кофе из автомата. Нормальная биография. Нормальная жизнь.
Расписание: первая пара — Кравцова, теория коммуникаций, аудитория 306. Я поднимаюсь по лестнице. Стаканчик в левой руке. Телефон в правой — Полина прислала фото кота в сапогах с подписью «я на первой паре». Я фыркаю, убираю телефон в карман.
Коридор нового корпуса. Длинный, светлый, стекло и бетон. Третий этаж. Народу мало — без пяти девять, все уже расселись. Мои кеды скрипят по полу. Кофе остывает. Я успеваю.
А потом — нет.
Сначала запах. Древесный, тёплый, с нотой сандала. Он пробирается сквозь пережжённый кофе и дезинфекцию коридора, и у меня перехватывает горло. Не от эмоций. От мышечной памяти. Тело узнаёт раньше головы. Пальцы на стаканчике сжимаются, и мне нужна секунда, чтобы понять: я остановилась. Ноги встали сами, посреди коридора, и подошвы кед скрипнули по полу — громко, противно.
Я поднимаю глаза. Медленно. Сначала — ботинки. Тёмные, кожаные, с тупым носом. Дорогие: швы ровные, кожа плотная, без заломов. Потом — полы пальто. Тёмное, длинное, кашемир; ткань не блестит, лежит тяжело. Потом — руки. Одна — в кармане. Другая — держит стаканчик, крафтовый, с логотипом «Даблби». Пальцы. Длинные. Широкие. И шрам на костяшках — белый, рваный, — но это я замечу потом, не сейчас, сейчас взгляд ползёт выше, как будто я боюсь того, что найду наверху, и тяну время.
Он стоит у стены. Справа, в трёх метрах. Чуть наклонив голову, смотрит в телефон. Тёмные волосы, коротко, чище, чем носил в школе. Челюсть — та же. Острая, как упрёк. Плечи — шире. Три года. Три года, и он стал крупнее, жёстче, взрослее. Как будто из мальчишки кто-то вырезал мужчину, убрав всё мягкое.
Метр девяносто идеально сшитой несправедливости.
Роман Волконский.
В моём вузе. В моём коридоре. С моим кофе в руке — нет, у него свой, из «Даблби», потому что конечно.
Стаканчик в моей руке сминается. Горячий кофе выплёскивается на пальцы, течёт по запястью, капает на пол. Я не дёрнулась. Боль — далеко, за стеклом, как звук из соседней комнаты. Всё тело — одна натянутая струна, и если кто-нибудь сейчас тронет — лопну.
Он поднимает голову.
Светло-серые глаза. Те самые. Три года назад они смотрели на меня так, будто я — единственный нормальный человек в радиусе ста километров. Сейчас в них — секунда. Одна секунда, в которую он меня узнаёт, и по его лицу проходит что-то — тень, сбой, трещина в бетоне. И тут же — ничего. Гладко. Как не было. Где-то за спиной хлопнула дверь аудитории, и звук пришёл с задержкой, слишком чёткий, как будто коридор сузился до нас двоих. Кофейная лужа у моих ног чуть парила — я видела пар, мелкий, белый, — и это было единственное, что двигалось.
Он делает шаг. Тяжёлый, уверенный, ботинки по мраморному полу — глухой звук, который я ощущаю рёбрами. Тело среагировало раньше головы. Я разворачиваюсь — не решение, рефлекс, — ноги уже несут в обратную сторону, и мысли догоняют через три шага: уходи, уходи, не оглядывайся. Быстро, на каблу— на кедах, какие каблуки, Морозова, — спина прямая, челюсть стиснута так, что хрустит в ухе. Коридор длинный, бесконечный, стеклянные стены. Я вижу его отражение — он стоит, рука чуть поднята, и смотрит мне вслед. Отражение идёт рядом, не отстаёт, и я отвожу глаза к полу.
Стеклянная дверь в конце коридора. Я толкаю её — не поддаётся. Тяну. Не поддаётся. На себя, идиотка, она открывается на себ—
Лоб впечатывается в стекло. Глухой стук. Короткая, тупая боль — не сильная, скорее обидная. Холод стекла — от виска до виска. Я стою, прижавшись лбом, и перед глазами — мутное, тёплое, белое. Кто-то за спиной охает. В голове — ни одной мысли, только звон, тонкий, как от камертона, и нелепость момента: три курса медиакоммуникаций, грант, взрослое лицо по утрам — и дверь всё равно победила. Смех подкатывает к горлу — не весёлый, скорее тот, который бывает, когда падаешь на льду и лежишь, глядя в небо.
Шаги за спиной. Быстрые, тяжёлые. Его.
— Ася.
Голос. Низкий, тихий, как тогда. Два слога. Как будто три года — опечатка.
Я оборачиваюсь. Он в метре. Рука протянута — не ко мне, к двери, но близко. Пальцы длинные, широкие. Вены на тыльной стороне. И — шрам. На костяшках правой. Белый, рваный. Новый. Этого не было.
— Не трогай.
Мой голос звучит ровно. Почти. Если не считать, что воздуха не хватает.
Его рука останавливается. Он смотрит на меня — сверху вниз, как всегда, потому что я ему по плечо, и это бесит, бесило, прошедшее время. Лицо — закрытое. Ни улыбки, ни вины, ни «привет, как ты». Просто — серые глаза и молчание.
Я дёргаю дверь на себя. Она открывается. Я выхожу. Дверь закрывается с мягким щелчком.
На лбу растёт шишка. Кофе остывает на рукаве куртки. Я иду по лестнице вниз, а ноги не чувствуют ступеней. Рука на перилах — мокрая, то ли от кофе, то ли ладонь вспотела. Я вытираю её о джинсы и продолжаю спускаться.
Атриум первого этажа. Гул. Люди. Я сажусь на каменную скамью у окна и смотрю на свои руки. Пальцы правой — красные от кофе. Левая — в кулаке. Ногти впились в ладонь, четыре белых полумесяца на коже.