Анна Морок – Ненавижу тебя. За то, что ты мой (страница 11)

Он сидел за стойкой, в пяти метрах от моего стола, спиной ко мне. Достал ноутбук. Открыл. Экран засветился — белый, потом тёмный интерфейс, что-то с графиками, не разобрать на расстоянии. Маша поставила перед ним чашку — белую, простую, без блюдца. Он кивнул. Не улыбнулся. Сделал глоток. Начал работать.

Не смотрел на меня. Не поворачивался. Не подходил. Просто сидел и работал, и занимал пространство, и это было хуже, чем если бы он подошёл и заговорил, потому что заговори он — я бы огрызнулась, встала, ушла. А он молчал, и я не могла уйти из собственной кофейни, из-за собственного стола, от собственной работы — потому что тогда он выиграет, и я это пойму, и он это поймёт.

Пальцы на клавиатуре. Реферальная модель. Процент конверсии. Стоимость привлечения. Я заставила себя работать, и работа шла, и цифры складывались, и через двадцать минут у меня была рабочая схема, которая учитывала его замечание, и от этого стало ещё хуже, потому что даже в его отсутствие — при его присутствии — он влиял на мою работу.

Маша подошла к моему столу. Наклонилась, будто проверяла, не нужно ли убрать чашку.

— Это кто? — шёпот, одними губами.

— Однокурсник.

— Однокурсник в пальто за двести тысяч?

— Маш.

Она подняла руки — «всё, ухожу» — и вернулась за стойку. Я допила кофе. Чашка пустая, тёплая. На дне — коричневое кольцо. Я поставила её на край стола и снова посмотрела в экран, и мне нужно было написать ещё один пост — «бариста рекомендует», рубрика четверга, нужно придумать заход, но голова была занята не постом.

Голова была занята тем, что он здесь.

В моей кофейне. За моей стойкой. Пьёт кофе из моей чашки, которую подала Маша, которой я три года пишу инстаграм. Это место — моё. Единственное в Москве, кроме общаги, которое моё, — где я не студентка, не бюджетница, не грантополучательница, а человек, который работает, делает что-то своими руками и получает за это деньги. И он сидит здесь, как будто имеет право.

Я встала. Подошла к стойке. Маша протирала кофемашину.

— Маш, — я говорила тихо, спиной к нему, наклонившись к Маше через стойку. — Можешь его не пускать? В следующий раз. Скажи, что закрыто, или что мест нет, или...

Маша посмотрела на меня поверх кофемашины. Потом на него — он сидел в двух метрах, за ноутбуком, наушники в ушах. Потом снова на меня.

— Ась. Он пришёл, сел, заказал кофе. Заплатил. Тихий. Не мешает.

— Маш.

— Я не могу выгнать человека за то, что он платит за кофе и работает за стойкой. Это кофейня. — Она сказала это мягко, без упрёка, но твёрдо. — Если он начнёт что-то — другой разговор. А пока...

Она развела руками. Я кивнула, потому что она была права, и я это знала до того, как подошла, и всё равно подошла, потому что нужно было хоть что-то сделать, хоть как-то обозначить, что я не согласна с его присутствием, даже если моё несогласие ничего не меняет.

Я вернулась за стол. Написала пост для четверговой рубрики — «бариста рекомендует», конкретика, без восклицательных знаков. Прикрепила фото фондана, поставила на завтра. Закрыла планер.

Экран ноутбука отражался в витринном стекле — моё лицо, светлое пятно на тёмном фоне. Я подняла взгляд к витрине и увидела в отражении стойку за моей спиной. Табуреты. Кофемашину. Его.

Он смотрел на меня.

Не на экран, не в чашку, не в телефон. На меня — через то же отражение, через стекло, через пять метров кофейни. Глаза — светлые пятна в тёмном отражении, нечёткие, размытые, но направление взгляда невозможно спутать.

Кожу на затылке стянуло. Тепло пошло по шее, вниз, к ключицам, и я сжала пальцы на краю стола, и ноготь соскользнул по дереву — шершавому, необработанному.

Я отвела взгляд первой. Опустила глаза в ноутбук. Экран — белый, яркий, цифры, буквы, курсор. Обычные вещи. Нормальные вещи.

Он знал, что я смотрела. Я знала, что он знал. И мы оба продолжали сидеть и делать вид, что работаем, и воздух между нами был как натянутая струна — не звенел, но если тронуть, зазвенит.

Прошло ещё полчаса. Я закончила с контентом, переключилась на учёбу — эссе для Поливанова, «Мифологии» Барта, семиотика бренда. Открыла книгу на нужной странице, начала конспектировать. Барт писал про мифологию вина — «вино социально, потому что...» — и строчки ложились в тетрадь ровно, и я почти забыла. Почти.

Потом он встал. Я не видела — слышала: скрип табурета, щелчок ноутбука, шорох сумки. Шаги — к стойке, тихий голос, «спасибо», Машино «до свидания». Колокольчик.

Я выдохнула. Не заметила, что не дышала — не буквально, конечно, но дыхание было мелким, поверхностным, как будто глубокий вдох привлечёт внимание. Плечи ныли. Шея — деревянная. Я откинулась на спинку стула и потянулась, и позвонки хрустнули, один за другим, и это было так хорошо, что я закрыла глаза.

Когда открыла — увидела на стойке, там, где он сидел, чашку. Пустую, чистую, сдвинутую к краю. И купюру под ней — пятитысячную, сложенную вдвое.

— Маша.

— М?

— Он заплатил пять тысяч за чёрный кофе?

Маша посмотрела на купюру. Пожала плечами.

— Чёрный кофе двести пятьдесят рублей. Сдачу не попросил. Я не побежала за ним.

— Это не чаевые. Это...

Маша убрала купюру в кассу. Я смотрела на пустой табурет и думала о том, что завтра он может прийти снова. И послезавтра. И я ничего не могу с этим сделать, потому что это кофейня, а не моя квартира.

Я работала до семи. Закончила эссе — черновик, но сносный. Ответила на три комментария под вчерашним постом «Точки». Написала Полине: «Буду в восемь. Купить что-нибудь?» Полина: «Мандарины. И шоколадку. Тёмную. И расскажешь мне зачем Волконский сидел в Точке.» Я уставилась на экран. Перечитала. Перечитала ещё раз.

«Откуда ты знаешь?»

«Тёма видел и написал в общий чат. Цитата: 'Народ, Волконский в Точке сидит, я мимо шёл, случайно'»

Я закрыла чат. Стиснула зубы. Убрала ноутбук в рюкзак, натянула «Аляску» — сухую, лёгкую без дождя. Попрощалась с Машей. Колокольчик. Улица. Холод.

До метро десять минут по Покровке. Ноябрь прижимал к земле — воротники подняты, шаги быстрые. Я спустилась в «Чистые пруды», пересадка на «Комсомольской», потом пешком от Трифоновской через дворы, мимо ларька с шаурмой, от которого пахло жареным луком, и живот напомнил, что я не обедала. В «Пятёрочке» купила мандарины и «Бабаевский» — горький, семьдесят два процента. Лифт не работал. Лестница пахла хлоркой и чьим-то ужином.

Полина сидела на кровати — ноги калачиком, ноутбук на коленях, термокружка, пижамные штаны с авокадо. Лавандовый диффузор на тумбочке заполнял комнату запахом, от которого казалось, что мы живём в Провансе, а не на Трифоновской.

— Морозова. Садись.

Я кинула ей мандарины и шоколад. Стащила кеды, села на кровать. Ноги гудели — от ходьбы, от метро, от дня, который начался в восемь утра. Полина развернула шоколад, отломила дольку и протянула мне. Горький, с хрустом, какао на языке.

— Значит, — Полина откусила от своей дольки, — Волконский. В «Точке». За стойкой. С ноутбуком.

— Он пришёл. Выпил кофе. Ушёл. Всё.

— Тёма говорит, он сидел там два часа.

— Полтора.

Полина подняла бровь.

— Ты засекала?

Я не засекала. Я просто знала — знала с точностью до минуты, потому что каждая минута его присутствия тянулась, как жвачка, которую невозможно проглотить. Но это я не сказала.

— Он работал. За ноутбуком. Не разговаривал, не подходил, не смотрел.

— Не смотрел?

— Нет.

Полина повертела термокружку в руках.

— Ась. В Москве триста кофеен в радиусе двух станций от ВШЭ. У него квартира на Патриарших. Зачем он пришёл в студенческую «Точку» на восемь столов?

Я молчала. Потому что у меня не было ответа, который не включал бы меня.

— Он не знал, что я там работаю.

— Он знает, что ты ведёшь им инстаграм. Твои инициалы в профиле. Угадать несложно, если хотеть угадать.

— Это совпадение.

Полина смотрела на меня. Долго. Без улыбки, без шуток, без обычного «ну Морозова, ну ты даёшь». Серьёзная Полина — редкая, и от этого тяжёлая, как правда, которую не хочешь слышать.

— Морозова, ты горишь.

Я подняла голову.

— Что?

— Горишь. По нему. Ты не злишься на то, что он пришёл в «Точку». Ты злишься на то, что тебе не всё равно.