Анна Морок – Ненавижу тебя. За то, что ты мой (страница 13)

Одна серая галочка. Всегда одна. Телефон доставлял, она не открывала. Или заблокировала. Или сменила номер. Я не проверял, потому что пока не знаешь — можно думать, что сообщения лежат непрочитанные и ждут. Что когда-нибудь она откроет. Может быть, поймёт, что я не хотел уезжать. Что отец поставил условие, и я — идиот, мальчишка — решил, что подчиниться значит защитить, а не предать. Я ошибся.

На следующий день я пришёл в библиотеку. Читальный зал, второй этаж, длинные столы. Она сидела в дальнем углу — ноутбук, наушники, ручка закушена между зубами. Я сел напротив. Положил книгу. Открыл. Она подняла голову, и я увидел, как расширились зрачки — на долю секунды — и потом глаза сузились, и она стиснула зубы так, что мышца на скуле проступила. Мы смотрели друг на друга через метр стола, и между нами — ноутбук, блокнот, три года и всё, что я не сказал. Она не ушла. Села ровнее, надела наушники, уткнулась в экран. Не уступила. Это было так похоже на неё, что у меня свело под рёбрами — горячая тяжесть, к которой я давно привык.

Час. Два. Библиотека жила вокруг — шёпот, шелест, гудение ламп. Мы молчали. Я встал, поставил перед ней стаканчик — молоко, без сахара, овсяное — и ушёл. Дошёл до лестницы, обернулся: она пила.

Отец позвонил в четверг вечером. Я стоял у окна, Патриаршие внизу — фонари, мокрые тротуары, кто-то выгуливал таксу. Экран высветил «Отец». Не «Папа». Давно не «Папа».

— Вернулся? — голос ровный, деловой. Как зачитывает пункт договора.

— Да.

— Хорошо. Краевская ждёт. Ужин в пятницу. Соня спрашивала.

Соня не спрашивала. Дочь Краевского, папиного партнёра. Двадцать два, МГИМО, жемчуг, правильные слова правильным людям. Ей всё равно. Это проект отца: два наследника, две империи, слияние на уровне загса.

Я молчал.

— Не начинай снова, — сказал он. Тише, что означало: злится.

— Я не начинаю. Я заканчиваю.

Щелчок. Тишина. Мёртвый экран.

Я прошёл в кабинет, снял часы, положил на стол, намотал бинты — левая, правая, каждый виток привычный, как дыхание. Первый удар от плеча, тяжёлый. Груша качнулась. Второй. Третий. Ритм нашёлся сам, и мысли потекли в такт: удар — Краевская — удар — «не начинай» — удар — его голос, ровный, пустой — удар — мамин голос, которого я не помню, потому что мне было двенадцать и отец запретил грустить, и я послушался, потому что был ребёнком и не знал, что послушание — не всегда верность. Я бил, пока не кончился воздух, пока руки не стали тяжёлыми, пока в голове не осталось ничего, кроме стука крови в ушах.

Семинар в пятницу — одна группа. Я знал. Она не знала. Вошла, увидела меня — на секунду остановилась в дверях, пальцы побелели на лямке рюкзака — и села. Рядом. Единственное свободное место, и я не буду врать, что не пришёл раньше, чтобы занять именно это кресло, оставив именно тот стул. Я просчитал. Я всегда просчитываю.

Между нами — двадцать сантиметров. Её локоть на краю стола, мой — на подлокотнике, и иногда она двигалась, и тёплый воздух касался моего предплечья, и каждый раз — вспышка от локтя к плечу. Она пахла мылом и чем-то мятным — жвачка, наверное, она всегда жевала мятную на парах. Она спорила — с преподавателем, со мной, с воздухом. Я сказал что-то про регулирование контента, и она повернулась: «Это работает, только если ты живёшь в башне из слоновой кости. Что насчёт людей, у которых нет юристов на зарплате?» Не отвела взгляд. Не отступила. Три года назад она спорила, кусая губу. Сейчас — смотрела в упор. Мы обменивались словами как ударами — не чтобы ранить, чтобы проверить, на месте ли тот, кого помнишь.

На месте.

После семинара — коридор. Она шла быстро. Я догнал — два моих шага на три её.

— Морозова.

Остановилась. Не обернулась.

— Ты кусаешь губу, когда не веришь, — сказал я тихо.

Она обернулась. Медленно. Глаза тёмные, злые, и в них — что-то ещё, что она прятала за злостью.

— Мир не крутится вокруг тебя, Волконский.

И ушла. Кеды по мрамору — знакомый ритм. Я стоял, и в горле было сухо, и губы дёрнулись — не улыбка, тень от неё.

Ливень начался в среду, без предупреждения — небо разорвалось в три часа дня. Я сидел в машине на парковке, слушал, как вода бьёт по крыше, и увидел её. Она вышла из дверей и встала под козырьком. Куртка — та же «Аляска», не для ливня. Она посмотрела на небо, на телефон. Стояла минуту, две. Куртка промокала — медленно, от плеч вниз. Потом зажмурилась, шагнула под дождь и пошла к остановке. Не побежала. Шла — прямая, упрямая, злая на дождь, на город, на всё.

Я открыл дверь. Дождь врезался в лицо — ледяной, колкий. Дошёл до неё в четыре шага, снял пальто на ходу и набросил ей на плечи. Она дёрнулась, обернулась, и лицо мокрое, и невозможно понять — дождь это или что-то другое.

— Просто надень.

Она смотрела на меня. Пальто на её плечах, тёмное, тяжёлое от воды. Я стоял в рубашке, которая прилипла к телу, и было холодно, но не важно, потому что всё тело было занято другим — выдерживать её взгляд и не сделать того, что хотел. Не обнять. Не стереть каплю с её щеки. Не сказать то, что рвалось из горла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.