Анна Морок – Не выбирай меня (страница 8)

Я посмотрела на неё, пытаясь понять, где заканчивается её забота и начинается профессиональная тревога за мою склонность бежать в огонь.

— Ты звучишь как хирург перед ампутацией.

— А ты выглядишь как человек, который собирается спорить с ПДФ.

— Иногда ПДФ заслуживает.

Мила поставила контейнер на стол, развернулась ко мне вместе со стулом и протянула руку.

— Давай так. Сначала тело. Потом мысли. Потом решение.

Я прищурилась, потому что Милины формулировки часто были острее, чем хотелось признавать утром.

— Ты сейчас применяешь ко мне методичку?

— Я применяю к тебе здравый смысл. Тело: тебе страшно?

— Мне мерзко.

— Это не ответ.

Я сжала телефон. Край чехла впился в ладонь. Страшно было не так, как утром. Утром страх был чистым: моё имя на экране, пустая аудитория, ощущение взгляда за спиной. Сейчас страх стал тяжелее. У него появились файлы. Цифры. Фамилия Нины. Чужая таблица, где чей-то шанс можно было передвинуть мышкой в резерв.

— Да, — сказала я. — Страшно.

— Мысль?

— Если я открою, это станет настоящим.

— Оно уже настоящее.

— Спасибо, доктор.

— Решение?

Я провела большим пальцем по экрану, не открывая новое сообщение сразу. Иногда одна секунда задержки — всё, что отделяет решение от рефлекса.

— Открыть.

Сначала аудио. Голос женщины в бежевом костюме прозвучал из динамика тоньше, чем в записи с телефона. Потом голос Глеба. Потом снова она. Я уже слышала это в аудитории, но в комнате, где пахло гречкой, порошком для стирки и дешёвым кремом Милы, фразы звучали хуже. Не потому что Глеб оказался прав. Потому что я оказалась не полностью права. Это разные вещи, но обе неприятные. На фразе «Лазарева и Мин» Мила перестала жевать.

— Он назвал фамилии, — сказала она.

— Угу.

— И спорил за них.

— Угу.

— Ты это вырезала.

Я остановила аудио. Тишина ударила резче, чем звук. Лицо обдало жаром, ладони стали влажными, под рёбрами коротко кольнуло. Неприятная мысль пришла уже потом: я могла сделать больно не только Глебу. Я могла дать Борису удобный способ сказать, что весь скандал построен на монтаже. Значит, оправдываться нельзя.

Оправдания были для людей, которые уже решили, что ошибаться имеют право только другие.

— Я не знала всего, — сказала я.

Мила посмотрела прямо, без шутки, и я поняла: дальше она будет говорить не как подруга, а как человек, который уже видит плохую схему.

— Но знала, что кусок неполный.

Вот за что я её ценила и иногда хотела выкинуть в окно вместе с контейнером гречки.

— Да.

Слово вышло маленьким, зато честным. Я открыла ПДФ. Таблица загрузилась не сразу. Сначала белый экран. Потом серые строки, столбцы, фамилии, баллы. Я приблизила. Лазарева Н. — 93. Мин С. — 91. Статус в публичном рейтинге: шорт-лист. Внутренняя версия: резерв. Комментарий: спонсорская правка. Внизу стоял водяной знак. Не имя Глеба. Код доступа.

ОР-НЕКСТ/внутренний_предпросмотр/ГБ-04

Я ткнула пальцем в экран, потому что словами было бы слишком легко смягчить. А там нужна была не эмоция, а строка.

— Вот почему он не хочет просто отправлять всё журналистам.

— Потому что его вычислят?

— Потому что его уже вычислили бы, если бы это утекло.

Мила наклонилась ближе, и в комнате стало тише. Мы обе уже знали: если она просит увеличить, там не просто пиксель.

— ГБ — это он?

— Скорее всего. Глеб Борисович. Четвёртый доступ или четвёртая версия.

— Или «глупый богатый», — сказала Мила, но без обычной лёгкости.

Я пролистала ниже. Имена. Баллы. Комментарии комиссии. Некоторые строки были чистыми. У некоторых справа стояли короткие пометки: партнёрский приоритет, заметка для совета, семейный трек. семейный трек. Семейная дорожка. Так красиво можно назвать всё что угодно. Даже отдельную очередь для людей, которые родились ближе к двери. Телефон завибрировал. Я вздрогнула так резко, что чуть не уронила его на пол.

Плечи сами поднялись к ушам, сердце ухнуло в горло. Если это Глеб, он был слишком вовремя. Я развернула экран к Миле, чтобы не остаться с сообщением один на один. Сообщение было от него.

«Предлагаю завтра 12:30. Переговорная 4, медиацентр. Стеклянная стена, камера в коридоре, дверь не запирается».

Через секунду: «Вы можете отказаться и предложить другое место». Я показала экран Миле. Она прочитала.

— Он учится.

— Не хвали.

— Я не хвалю. Я фиксирую тревожный прогресс.

Я набрала: «Переговорная 4 подходит. Я прихожу со своими условиями». Палец задержался над отправкой. В животе стало холодно. Если я соглашусь на встречу, я перестану быть человеком, который просто разоблачает снаружи. Именно поэтому нужно идти. Я отправила. Ответ пришёл быстро: «Ожидаемо».

— Бесит, — сказала я.

Мила снова взяла контейнер, будто еда могла удержать разговор в бытовом мире. Иногда контейнер на столе правда спасает от драматического тона.

— Потому что он прав?

— Потому что он знает, что прав.

— Завтра я иду с тобой.

— Нет.

— Кира.

— Ты будешь рядом в корпусе. Не в переговорке.

Мила открыла рот, но я подняла руку. Если она скажет это первой, мне будет проще спорить с ней, чем с фактом.

— Мне нужно самой. Если я приду с подругой как с адвокатом, он будет разговаривать с нами двумя. А сделку, если она вообще будет, заключаю я.

Мила долго смотрела на меня, потом кивнула. Это было не согласие с планом, а признание: я хотя бы вижу, куда иду.

— Тогда условия пишем сейчас.

Вот за это я её любила. Не за то, что она меня останавливала. За то, что если остановить не получалось, она доставала таблицу. К двенадцати тридцати следующего дня я знала две вещи. Первая: я почти не спала. Вторая: у меня был список условий на две страницы.

Медиацентр встретил меня тем же стеклом, тем же запахом кофе и тем же логотипом ОРЛОВ НЕКСТ на экране, только теперь заставка не казалась смешной. Она казалась наглой.