Анна Морок – Не выбирай меня (страница 5)

Он не стал обижаться. Просто положил ладонь рядом со своим телефоном, не двигая его ко мне.

— Я видел экран меньше секунды. Канал, интерфейс монтажа, аватар. Этого было достаточно, чтобы запомнить, но недостаточно, чтобы доказать. Потом вышел ваш ролик.

— Мой?

— Ролик канала, — поправился он. — С ракурсом от стеклянной стены. На камерах холла видно, кто стоял в этой точке. На регистрации запуска есть список студентов, получивших доступ к зоне медиацентра. Вы были там по студенческому пропуску, не как гость. Дальше совпали время публикации, одежда и телефон, который я держал в руках.

Я слушала и чувствовала, как каждая новая деталь ложится на кожу маленькой холодной пластиной. Дело было даже не во взломе. Хуже: меня вычислили той самой обычной инфраструктурой, про которую я полгода писала как про механизм чужого контроля. Камеры, списки, доступы, бейджи, время. Всё это вдруг развернулось и уставилось на меня.

— То есть вы использовали камеры, — сказала я.

— Да.

Он не стал смягчать, и это впервые за разговор выглядело почти честно. Не бережно, нет. Но без сахарной глазури.

— Законно?

— Формально. Это камеры мероприятия.

— А неформально?

Глеб выдержал паузу, позволяя мне услышать неприятное без его немедленного объяснения. Возможно, он уже тогда умел не всё портить сразу.

— Неприятно.

Я усмехнулась, потому что иначе пришлось бы признать: часть его логики была разумной, а разумность от Орлова раздражала сильнее угрозы.

— Какая честность. Почти больно.

— Было бы хуже соврать.

— Вы пробовали?

— Сегодня? Нет.

Снаружи за стеклом Мила подняла голову. Я поняла, что мой голос стал громче.

Я заставила себя вдохнуть. До этого момента разговор шёл головой, а тело уже решило, что его ведут в ловушку.

— Кто ещё знает?

— Пока никто.

— «Пока»?

— Это значит, что я не отправил ваше имя отцу, пиар-команде, службе безопасности или юристам. И не собираюсь, если вы не дадите мне причину думать, что вы сейчас опубликуете что-то, что уничтожит не тех людей.

Вот где меня по-настоящему поджало. Он сидел прямо, не повышал голос, держал руки на виду, и всё равно после его слов мне захотелось проверить, закрыта ли дверь. Вежливая угроза не переставала быть угрозой только потому, что была хорошо упакована.

— Не тех — это вас?

— Нет.

— Удивите.

Глеб взял свой телефон, сделал несколько движений и повернул экран ко мне. Не протянул в руки. Просто положил так, чтобы я могла смотреть, не приближаясь.

На экране шло видео из коридора. Тот же самый кусок, который уже разошёлся по каналу, только без моей обрезки. От одного этого у меня неприятно заныло под рёбрами: я ещё не нажала воспроизведение, а уже знала, что смотреть будет тяжелее, чем выкладывать.

— Посмотрите, — сказал он.

— Я уже видела.

— Тогда посмотрите ещё раз. С начала.

Я хотела отказаться. Просто из принципа. Но принцип был плохой бронёй против факта, что я сама боялась пересматривать полный кусок.

Я нажала воспроизведение, и звук из телефона сразу сделал аудиторию меньше. Теперь это был не пересказ, а чужой голос между нами.

Женщина в бежевом костюме стояла к камере боком. Теперь было видно больше: бейдж с логотипом партнёра, тонкая папка в руках, красная пометка на верхнем листе.

— Совет увидит то, что нужно. Как всегда.

Глеб стоял напротив, лицо спокойное, но пальцы на папке сжаты слишком сильно.

— Два места нельзя трогать, — говорил он. — Лазарева и Мин. У них лучшие баллы.

Женщина устало улыбнулась на экране, и эта усталость оказалась убедительнее любых слов о процедуре. Системы редко устают. Люди устают.

— Ты правда думаешь, что совет смотрит на баллы?

— Публично мы сказали, что смотрит.

— Публично ты сказал. Борис Борисович сказал, что программа должна быть устойчивой для партнёров.

— Устойчивая программа, где лучшие заявки уходят в резерв, называется иначе.

— Не здесь.

Эту фразу говорил уже он, и именно поэтому я услышала её иначе. Голос оставался тихим, но в нём пропала вся вежливая гибкость, с которой он разговаривал со мной через парту. А потом он сказал:

— Я не буду подписывать шорт-лист, в котором Лазаревой нет.

Женщина ответила что-то совсем тихо, звук поймал только шорох. Потом Глеб повернул голову к стеклу, ко мне, и видео оборвалось. В тишине сразу проступил ровный гул ламп, и я почему-то смотрела в чёрный экран так, будто он ещё мог что-то договорить за меня.

Я смотрела на чёрный экран его телефона и чувствовала, как внутри неприятно двигается то, что утром казалось такой ровной злостью. Я не сделала его виновным из воздуха. Но я сделала его удобнее для своей версии.

— Вы могли это опубликовать, — сказала я.

— Не мог.

— Потому что вам невыгодно выглядеть человеком, который спорит со списками?

— Потому что у меня нет доступа к финальному пакет для совета. Я подписываю публичный шорт-лист как лицо проекта. Отец контролирует пакет, который уходит совету после правок партнёров. Если я выйду один и скажу, что программа подменяет рейтинг, это будет выглядеть как конфликт избалованного наследника с отцом. Через сутки пиар объяснит, что я не разобрался в процедуре, перегорел, неправильно понял рабочие комментарии. Через двое суток меня уберут из публичного контура. Через трое Нина Лазарева всё равно останется в резерве.

Он говорил без жалости к себе, и от этого у меня под ложечкой тянуло сильнее всего. Если бы он начал объяснять, как ему трудно быть сыном Орлова, я бы сразу нашла, на что злиться. А тут злость всё время натыкалась на факты, которые лежали между нашими телефонами тяжёлые, холодные и совершенно незаинтересованные в моём удобстве.

— А если это опубликую я, — сказала я, — пиар объяснит, что анонимный канал обрезал видео и устроил травлю.

— Да.

— То есть вы пришли сказать, что мы оба бесполезны.

— Нет. Я пришёл сказать, что отдельно — да.

Я всё-таки подняла на него глаза, хотя до этого упрямо смотрела в экран, в стол и куда угодно, лишь бы не признавать, что мне придётся отвечать уже не роли, а человеку напротив.

Глеб смотрел прямо. Вблизи в его спокойствии было меньше глянца. Под правым глазом тень, у виска еле заметная усталость, на большом пальце тонкий шрам, который я почему-то помнила с первого раза.

— Вы хотите мой канал, — сказала я.

— Нет.

— Все хотят мой канал, когда у них есть проблема, которую нельзя решить своим лицом.

— Я хочу, чтобы у отца не было монополии на контекст.

Фраза была слишком хорошая, и меня это разозлило почти физически. Хотелось отмахнуться от неё только за то, как быстро она ложилась в голову и как удобно объясняла то, чему я пока не хотела верить.