Анна Морок – Не выбирай меня (страница 4)

— Меня?

— Канал. Пока канал. Но угадай, сколько людей сейчас пытаются понять, кто стоял за стеклом.

Я не стала угадывать. Мне хватало того, что один человек уже понял.

Мила протянула мне свой телефон. В общем чате факультета кто-то скинул мой ролик с подписью: «Вот это запуск». Под ним спорили. Кто-то писал, что Орловы всё купили. Кто-то защищал Глеба. Кто-то требовал полный контекст. Кто-то уже нашёл женщину из видео и уверенно называл её «ассистенткой совета», хотя я даже не знала, правда ли это.

А потом в чат пришла ссылка: «Нина Лазарева. В прошлом году её не взяли, хотя портфолио было лучше половины финалистов». Я нажала.

Открылась страница с работами: короткие документальные видео о районе у МЦД, серия интервью с подростками из маленького театрального кружка, монтаж городской среды без красивой жалости. Никакого глянца. Никаких фамилий. Просто человек, который смотрел внимательно и не просил за это похвалы.

Я уже видела эти ролики, и это было отдельным унижением: мир не придумывал новый способ смотреть на нас, он просто включал старый шаблон.

Весной, когда собирала материал про стажировки. Тогда мне написала девушка: «Не называйте имя, просто посмотрите, кого не взяли». Я посмотрела, сохранила ссылку и отложила, потому что одного примера было мало.

Теперь пример стоял передо мной на экране и смотрел гораздо тяжелее, чем утром.

— Кира, — сказала Мила тихо.

Я закрыла страницу, когда поняла, что ещё один похожий ролик ничего не объяснит, только добавит грязи в глаза.

— Не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя лицо «полный контекст, Кира».

— Потому что полный контекст, Кира.

Я встала. Резко. Стул скрипнул так громко, что за стеклом обернулась девушка с папкой.

— А если я буду ждать полный контекст, они перепишут список. Ты это понимаешь? Они всегда выигрывают временем. Пока мы проверяем, они подписывают. Пока мы пишем аккуратно, они улыбаются со сцены. Пока мы думаем о формулировках, Нина Лазарева становится «резервом», а чья-то дочь партнёра идёт в финал.

Мила не отступила. Она никогда не отступала, когда была права хотя бы наполовину.

— Да. Но если ты ударишь криво, они сделают из тебя пример. Не из системы. Из тебя.

Телефон в моей руке снова завибрировал. Тот же аккаунт.

«Кофе-автомат у медиатеки. Десять минут».

Я медленно повернула экран к Миле, заранее чувствуя её реакцию. Некоторые сообщения становятся реальными только после второго свидетеля.

Она прочитала и сказала не сразу. Пауза была короткой, но в ней я успела пожалеть, что вообще показала.

— Нет.

Я набрала ответ до того, как успела испугаться сильнее.

«Нет. Стеклянная аудитория 314. Дверь открыта. Моя подруга знает, где я. Я записываю разговор».

Палец завис над отправкой. Мила смотрела на меня так, будто решала, ругаться сейчас или после. Я нажала.

Ответ пришёл почти сразу: «Хорошо». Через секунду ещё одно: «Я тоже буду записывать».

— Ну, — сказала Мила. — По крайней мере, он вежливый маньяк.

— Не называй его так.

— Ты уже защищаешь?

— Я не хочу, чтобы ты была права настолько красиво.

Мила убрала телефон в карман, подошла к двери и открыла её шире.

— Я буду в коридоре.

— Не надо.

— Надо.

— Это будет выглядеть глупо.

— Лучше глупо, чем в новостях.

Она вышла и села на подоконник напротив аудитории, демонстративно открыв ноутбук. Через стекло было видно, как она воткнула наушник в одно ухо и оставила второе свободным.

Я осталась одна. Условно одна. Эти десять минут тянулись длиннее любой пары.

Кампус за стеклом шумел. Люди проходили мимо, некоторые замедлялись, узнавая меня не как автора канала, а как девушку, которая стояла на запуске у колонны. Пока это было безопасное узнавание: лицо без имени, эпизод без доказательства. Но теперь я понимала, насколько тонкая между ними стенка.

Я включила диктофон, потом выключила, потом включила снова. Потом положила телефон экраном вверх, как учила Мила, чтобы он видел: я не прячу запись.

На одиннадцатой минуте в коридоре стало тише. Не совсем. Просто несколько разговоров оборвались на полуслове.

Глеб Орлов появился без охраны, без ассистентов, без папки, которую держал на запуске. Тёмный пиджак сменился на пальто, белая рубашка всё ещё была слишком белой для человека, вокруг которого только что взорвался скандал. Он шёл спокойно. Не быстро, не медленно. Так ходят люди, которым не приходится доказывать, что они имеют право находиться в коридоре.

Мила подняла глаза от ноутбука. Глеб заметил её, кивнул. Мила не кивнула в ответ.

Он остановился у открытой двери аудитории, и открытая дверь внезапно стала важнее его лица. Уйти всё ещё было возможно.

— Можно?

Я чуть не рассмеялась. Можно. Как будто это я могла разрешать или запрещать Глебу Орлову входить в аудитории собственного запуска.

— Дверь остаётся открытой, — сказала я.

— Конечно.

Он вошёл и сел не рядом, а через парту напротив. Дистанция была такая правильная, что я разозлилась. Он явно понимал, как должен выглядеть человек, который не давит. И это тоже было видом контроля.

Глеб достал телефон, положил его на парту экраном вверх и нажал запись.

— Я не буду просить вас выключить диктофон, — сказал он. — Наоборот. Так проще.

— Для кого?

— Для нас обоих.

— У нас уже есть «мы»?

Он посмотрел на меня без улыбки, и от этого стало легче злиться. Улыбка сейчас была бы слишком дешёвой попыткой смягчить вход.

— Пока нет.

Хороший ответ. Короткий, аккуратный, раздражающий. Такие ответы особенно бесили: в них нечего было разоблачать, но доверять всё равно нельзя.

Я сцепила пальцы под партой, чтобы они не выдали дрожь.

— Как вы узнали моё имя?

— Телефон.

— Вы прочитали мои сообщения?

— Нет.

— Очень убедительно.