Анна Морок – Не выбирай меня (страница 24)

Я набрала: Я пойду раньше. Проверю, что можно достать без него.

Ответ пришёл не сразу. Пауза длилась почти минуту. По Милиным меркам это было как официальное заключение комиссии.

Кира.

Потом: Ты понимаешь, что "без него" и "безопасно" не одно и то же?

Я понимала. Именно поэтому меня тянуло идти без него. Глеб слишком хорошо открывал двери. Слишком спокойно предлагал маршруты. Слишком точно знал, где в системе слабые места. Если я сейчас целиком встану за его спину, потом будет поздно делать вид, что расследование моё.

Я написала: У меня есть гостевой куар с пре-пати. Он активен до полуночи, потому что семейный трек привязан к завтрашнему пресс-брифингу. Это не взлом.

Это "я сама себя уговорила".

Это доступ, который мы уже получили договором.

Который дал он.

Я сжала телефон так, что край чехла больно впился в ладонь. Вот почему Мила была нужна. Не чтобы останавливать меня. Остановить меня в последние двое суток было примерно так же просто, как остановить уже отправленный пост. Она была нужна, чтобы каждое решение проходило через стену.

Да, написала я. Дал он. Но пользоваться буду я.

Мила прислала голосовое. Я включила его почти без звука, накрыв динамик ладонью.

— Хорошо. Тогда протокол. Маршрут кидаешь мне заранее. Вход, этаж, комната, время. Каждые пятнадцать минут одно слово. Если пропускаешь два окна, я звоню тебе. Если не берёшь, звоню в охрану медиацентра и говорю, что моя подруга в здании и ей плохо. Если всё плохо, пишешь "пломбир". Если рядом кто-то стоит и ты не можешь говорить, пишешь "история". Если Орлов начинает играть в таинственного благодетеля, я имею право сказать "я же говорила" задним числом.

Я впервые за день почти улыбнулась. Почти. Телефон завибрировал ещё раз. Сообщение было не от Милы.

19:40. Я буду у бокового входа.

Глеб. Без приветствия. Без эмодзи. Без попытки звучать мягко. Я посмотрела на время. До 19:40 оставалось четыре часа, за которые можно было сделать много глупостей и одну полезную вещь.

Я ответила: Нет., и палец задержался на экране. Одно короткое слово должно было вернуть мне маршрут, но пока только сделало вид, что я уже всё контролирую.

Три точки появились сразу, исчезли, появились снова. Даже в этой мелкой анимации было слишком много его: сначала контроль, потом сдерживание, потом всё равно попытка войти в разговор.

Кира.

Я написала: Я зайду сама. По гостевому куар. Если система вас уведомит, это проблема системы. Не моя.

Пауза после моего укола вышла длинной. Я успела понять, что попала не только в его вину, но и в своё желание сделать боль взаимной.

Она меня уведомит.

Тогда вы узнаете, что я внутри. Поздравляю с техническим прогрессом.

Это небезопасно.

Сегодня днём небезопасно было пройти по лестнице в библиотеку. Вы справились с тем, чтобы сделать это ещё фотогеничнее.

Он не ответил сразу. Я знала, что попала. И почувствовала не удовольствие, а усталость. Уколоть человека легко. Особенно когда он виноват. Сложнее понять, зачем ты это делаешь: чтобы защититься или чтобы он тоже почувствовал хотя бы кусок того, что чувствуешь ты. Сообщение пришло через минуту.

Я не зайду за вами, если вы скажете нет. Но если ваш куар сработает, я буду рядом со зданием. Это не слежка. Это ответственность за доступ, который я открыл.

Я перечитала два раза. Внутри поднялась злость. Не горячая, не вспышкой. Точная, как курсор в конце строки.

Ответственность не значит контроль.

Знаю.

Проверим.

Я заблокировала экран. Пара закончилась. Люди вокруг зашевелились, закрывая ноутбуки и натягивая куртки. Несколько человек посмотрели на меня слишком быстро и слишком неслучайно. Одна девушка у окна наклонилась к подруге и что-то прошептала. Я встала первой. Не потому, что не боялась. Потому что сидеть было хуже.

В общежитие я вернулась обходным маршрутом. Не драматическим. Просто через корпус, где меньше зеркальных дверей и больше усталых людей с кофе. Мила уже ждала в комнате, сидя на моей кровати с открытым ноутбуком, блокнотом и выражением лица человека, который готовит не подругу к ночному выходу, а маленькую экспедицию с вероятностью скандала.

— Паспорт, студенческий, зарядка, второй кабель, пауэрбанк, — сказала она вместо приветствия. — Наушники не в оба уха. Геолокация мне. Геолокация себе на второй аккаунт. Запись экрана включишь только если понимаешь, что не светишь чужие персональные данные лишний раз.

— Мам, я поела.

— Шутишь — значит, ещё не совсем умерла.

Она подвинула ко мне ноутбук. На экране была таблица.

— Что это?

— Твоя голова, но в виде нормального документа. Что ищем, где ищем, что будет считаться доказательством, что нельзя публиковать, даже если очень хочется.

В первой строке было: Цель: независимый след правки статуса кандидатов после публичного рейтинга.

Во второй: Нельзя: персональные данные заявителей без согласия; внутренние контакты; номера паспортов; адреса; полные заявки.

Я села рядом. Горло сжалось так неожиданно, что я на секунду перестала видеть буквы.

— Ты почему нормальная? — спросила я.

Мила посмотрела на меня поверх ноутбука, и я увидела в этом взгляде не запрет, а тяжёлую редактуру: она проверяла, не называю ли я риск независимостью только потому, что мне страшно нуждаться.

— Потому что кто-то должен.

— Ненавижу, когда ты взрослая.

— Я тоже. Очень неудобное состояние.

Она щёлкнула по следующей вкладке. На экране появились мои фотографии пакет для совета. Не сами страницы, а увеличенные фрагменты нижних колонтитулов.

— Смотри сюда.

Я наклонилась ближе к экрану. Строка была такой мелкой, что её почти можно было пропустить, и от этого стало страшно: иногда вся правда держится на том, что кто-то устал кадрировать аккуратно.

Внизу каждой страницы был мелкий серый текст: БП-черновик-17 / экспорт 22:43 / совет.опс / сравнение выкл

— Я это видела, — сказала я. — Номер экспорта.

— И ещё вот это.

Мила приблизила другой снимок. Там, где я в архивной комнате почти дрожащей рукой сняла таблицу резерв кандидатов, под строками был кусок интерфейса, обрезанный краем листа:

история доступна в режиме печати

Я выпрямилась, и кровь стукнула где-то у горла. До этой секунды ночной поход был злостью; теперь он стал задачей с конкретной целью.

— Ты серьёзно?

— Я не знаю, что у них за система, но если это корпоративная платформа для заявок, у неё может быть режим печати истории. Не для всех. Но если твой куар даёт доступ к семейный трек лаунжу, там могут стоять гостевые терминалы с ограниченным просмотром. Ты не лезешь в закрытую базу. Ты проверяешь, что видно через официальный интерфейс.

— А если не видно?

— Тогда не видно. И ты не начинаешь изображать хакера из сериала, потому что мы обе знаем: твой максимум — это сломать таблицу в Гугл Таблицах так, что она начнёт считать средний балл как дату.

— Это было один раз.

— Это было историческое событие.

Я снова посмотрела на увеличенный фрагмент, уже не как на удачную улику, а как на дверь. Если за ней правда был режим печати, дальше нельзя было идти только на адреналине.

история доступна в режиме печати

Мир наконец-то сделал маленькую ошибку не в нашу сторону. В груди стало тесно, пальцы похолодели, дыхание сбилось так резко, будто я уже бежала. Через секунду смысл догнал тело: если история правок доступна в печатном режиме, нам не нужно красть новый документ. Нужно доказать, что документ менялся после публичного рейтинга. Я смотрела на серую строку и уже знала: я иду не за списком. Я иду за следом. Мила внимательно смотрела на меня.