Анна Морок – Не выбирай меня (страница 23)
— Да, — сказала я. — Мой.
Он кивнул, принимая не согласие, а ограничение. В этот раз я специально не поблагодарила.
— Тогда нам нужно усилить доказательство.
— Наконец-то.
— Сегодня ночью в архиве должны остаться цифровые журналы правок. Не пакет для совета. Технический лог: кто менял статус кандидатов и когда.
Я прищурилась, потому что его спокойствие снова выглядело слишком подготовленным. Мне нужно было найти, где в нём человек, а где сценарий.
— И вы говорите это только сейчас?
— До сегодняшнего утра я не знал, что доступ к пакет для совета перекроют.
— А сейчас?
— Сейчас я знаю, что отец нервничает. Когда он нервничает, люди начинают чистить следы. Технические логи могут уйти раньше, чем бумаги.
Сердце снова ускорилось. Не от страха. От направления. Фотографии в телефоне были тяжёлыми, но неполными. Лог правок мог показать механизм: кто, когда, с какого статуса, по чьей пометке.
— Ночь, — сказала я.
— Да.
— Архив.
— Не тот, где папки. Серверная стойка в медиацентре и резервная выгрузка у координаторов.
— Это звучит незаконно.
— Это звучит как запрос к журналу доступа, если его делает лицо проекта.
— А если рядом стою я?
— Тогда это выглядит как ошибка.
— Ваша?
— Наша.
Я посмотрела на него. В узком сером коридоре, без камер, без логотипа, без платья и донорский этаж, он выглядел моложе. Не проще. Просто менее бронированным. Рядом. Опять это слово. Телефон завибрировал. Я достала его и увидела новое фото в кампусном канале. Глеб закрывает меня пиджаком на лестнице.
Подпись: Когда правда слишком яркая, мажор прикрывает от света.
Комментариев ещё не было много. Будут. Я показала экран Глебу. Он посмотрел. Лицо стало неподвижным.
— Простите.
— За что?
— За то, что сделал хуже.
Я посмотрела на фото. Он действительно закрывал меня. Не трогал. Не обнимал. Но кадр не обязан знать правила договора. Кадр знает только форму.
— Вы сделали не хуже, — сказала я. — Вы сделали видимее.
— Разница?
— Хуже — это когда у нас нет выбора. Видимее — когда выбор начинает стоить дороже.
Я сама удивилась, что сказала это. Глеб тоже, кажется. Мы стояли в коридоре, и мой телефон продолжал вибрировать в руке, будто мир требовал немедленного ответа. Я выключила уведомления. Полностью. Тишина получилась такой резкой, что я почти услышала собственное дыхание.
— Сегодня ночью, — сказала я. — Но условия те же. Я решаю, что публикует канал. Вы не трогаете мои источники. И если вы опять что-то скрываете…
Я не договорила. В его глазах что-то мелькнуло. Слишком быстро. Слишком знакомо после пункта договора про скрытые факты.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Глеб.
Он отвёл взгляд первым. Маленькое движение. Но после всего, что я видела за эти дни, маленьких движений хватало.
— Не сегодня, — сказал он.
Холод пошёл по рукам, когда я поняла, что фото уже работает быстрее фактов. Тело снова становилось аргументом против моего голоса.
— Это худший ответ из возможных.
— Знаю.
— Тогда скажите другой.
Он посмотрел на дверь в библиотеку, за которой были люди, свет, нормальный день и, вероятно, ещё несколько телефонов, готовых превратить нас в чужую историю.
— Если скажу сейчас, вы уйдёте до того, как получите лог правок.
Вот оно. Не признание. Но уже почти. Я могла уйти. Должна была? Мила сказала бы: если человек прямо говорит, что держит информацию, которая может изменить твоё решение, это красный флаг размером с баннер ОРЛОВ НЕКСТ. И она была бы права. Но в телефоне были Нина, Мин, спонсорская метка. Впереди — технический лог. Позади — фото, которое уже сделало меня продажной для половины кампуса. Я медленно убрала телефон в сумку.
— Тогда после лога, — сказала я. — Сегодня. Не завтра. Не когда вам будет удобно. Сегодня.
Глеб кивнул, и я увидела, что он тоже понимает: это не просто публикация, а начало рамки, где меня будут объяснять через него.
— Сегодня.
— И если это касается канала…
— Касается.
Слово ударило тихо, но точно. Канал. Моя территория. Мой голос. То, что по договору он не имел права трогать. Я почувствовала, как злость становится ровной, почти холодной.
— Тогда у вас есть время до ночи, — сказала я. — И лучше, чтобы лог был того стоил.
Я открыла дверь в библиотеку и вышла первой. Пусть снимают. Пусть пишут. Пусть думают, что видят историю. На этот раз я знала: картинка лжёт не потому, что в ней нет правды. А потому что в ней всегда не хватает следующего кадра.
Глава 7. Архив
Если человек выключает уведомления, это не значит, что мир перестаёт орать. Это значит, что мир орёт за стеклом. После библиотеки я досидела две пары, не услышав ни одного слова преподавателя. На экране презентации были модели коммуникации, стрелки, шумы, обратная связь. Очень смешно. Особенно стрелка «получатель интерпретирует сообщение в зависимости от контекста». Получатель интерпретировал меня как купленную. Контекст лежал у меня в телефоне.
Я держала ладони под столом, чтобы не было видно, как пальцы снова и снова тянутся к экрану. Не открыть. Не проверить. Не дать чужим комментариям решить за меня, что я должна сделать дальше. В три часа Мила прислала одно сообщение в наш закрытый чат.
Ты жива? Ответь словом, которое не выглядит как заявление в полицию.
Я написала: Сырник. Само слово было глупым, почти детским, и именно поэтому подошло: в нём не было ни канала, ни Орловых, ни попытки звучать храброй.
Через секунду пришло: Отвратительное кодовое слово. Но принято. От Милиного недовольства стало чуть легче дышать: значит, где-то ещё существовал мир, где можно ругаться из-за кодовых слов, а не из-за доступа к архиву.
Ещё через секунду: Сегодня ночью ты не ходишь одна.
Я посмотрела на экран так долго, что он погас. В отражении был мой нос, тёмные круги под глазами и чужая девушка из кампусных чатов. Та, которая вчера стояла рядом с Глебом Орловым у медиа-стены и выглядела так, будто её туда поставили. Та, у которой рука наследника на спине ничего не значила, но весь кампус уже решил, что значит всё. Я открыла чат.
Я не буду с ним вдвоём без страховки.
Не это я спросила.
Мила умела доставать точнее уведомлений. Уведомления просто требовали реакции, а она доставала из меня причину, по которой я собиралась сделать опасную вещь и назвать её самостоятельностью.