Анна Морок – Не выбирай меня (страница 22)

— Я пойду, — сказала я.

Мила посмотрела на меня так, будто я предложила выйти под дождь из кирпичей.

— Может, не надо?

— Если не пойду, они решат, что попали.

— Они уже попали.

— Тогда пусть видят, что не добили.

Это звучало гордо. На деле я выбирала между двумя видами унижения: выйти и услышать шёпот или остаться и знать, что шёпот победил без меня. К одиннадцати я поняла, что кампус умеет быть громким даже в тишине.

Люди не показывали пальцем. Это было бы слишком честно. Они просто замолкали, когда я проходила, и снова начинали говорить за спиной. У кофейного автомата две девушки резко отвернулись к экрану, хотя до этого явно смотрели мой канал. Парень из параллельной группы поздоровался слишком бодро, будто мы оба не знали, что он только что читал комментарии. На паре преподавательница ни разу не назвала меня по имени. До этого называла всегда. Может, случайность. Может, нет.

Я сидела на третьем ряду и записывала тему занятия: «Этические риски визуального нарратива». Вселенная иногда работала без тонкости.

В середине пары пришло сообщение от неизвестного номера: Сколько стоит честность, Кира? Или у Орловых пакетный тариф?

Я смотрела на строку, пока буквы не стали слишком чёткими. Не канал. Личный номер. Кто-то уже нашёл не только лицо, но и контакт. Холод пошёл от пальцев к локтю. Я положила телефон экраном вниз. Мысль была одна: не реагировать здесь. Решение — дождаться конца пары и проверить, откуда утечка. Ровно через минуту телефон завибрировал снова.

Глеб написал: Вы где? , и вопрос мгновенно показался не заботой, а картой. Где я — значит, как быстро он сможет вмешаться.

Я не ответила, потому что молчание тоже иногда бывает единственным способом удержать границу, пока не найдёшь слова.

Он написал: Кира., и имя на экране ударило сильнее вопроса. Так зовут не локацию, а человека, которого можно потерять.

И это разозлило сильнее, чем анонимная гадость. Потому что я не хотела, чтобы он угадывал мой страх по паузе. Не хотела, чтобы моё имя в его чате становилось кнопкой, на которую он нажимает, когда считает, что пора вмешаться.

Я набрала под партой: На паре. Не контролируй., стараясь, чтобы злость не попала в голос и не привлекла половину аудитории.

Ответ: Не контролирую. У медиацентра два человека с камерами спрашивали, где вы.

Я закрыла глаза. Вот и всё. Фото ушло из чатов в охоту. После пары я вышла не через главный коридор, а через боковую лестницу. Не потому что боялась. Потому что мне нужно было подумать, а думать под чужими взглядами получается только у людей, которые читают лекции ТЕД.

На лестнице пахло пылью и мокрой курткой. Я дошла до пролёта между вторым и третьим этажом, открыла сообщения и начала скринить всё: комментарии, личный номер, канал с фото, подписи. Доказательства. Даже унижение надо собирать аккуратно, если потом хочешь доказать, что оно было не погодой, а механизмом. Дверь внизу открылась. Голоса.

— Она точно здесь.

— Спроси нормально.

— А если она убежит?

Я замерла. Голоса были молодые. Не журналисты. Студенты. Или те самые ребята с камерами, о которых писал Глеб. Страшнее от этого не стало меньше. Люди с телефонами иногда жестче профессионалов, потому что считают себя просто любопытными. Я быстро поднялась на следующий пролёт. Телефон снова завибрировал.

Глеб написал: Вы на боковой лестнице? , и от точности стало холодно. Он не спрашивал где; он уже знал слишком много.

Я чуть не выругалась, но не стала. В аудитории и так уже было достаточно людей, готовых услышать только звук, а не причину.

Откуда ты знаешь?

Мила.

Предательница, подумала я про собственную геолокацию, хотя виновата была не точка на карте, а то, кому она досталась.

Следом сообщение от Милы: Я сказала ему только корпус. Если ты сейчас начнёшь гордую смерть на лестнице, я приду и лично устрою тебе социологический ад.

Голоса снизу стали ближе. Я могла выйти на третий этаж, пройти через коридор и раствориться. Но коридор был длинный и стеклянный. Если они выйдут следом, кадр будет лучше, чем правда. Дверь сверху открылась. Глеб.

Без пальто, в тёмном свитере, с бейджем на шнурке и лицом человека, который пришёл не спасать красиво, а закрывать дыру в маршруте.

— Сюда, — сказал он.

— Я же сказала не контролировать.

— Я не контролирую. Я предлагаю выход.

Снизу кто-то произнёс моё имя. Не громко. Достаточно. Тело решило быстрее гордости: сердце ударило, ладони вспотели, ноги сами сделали шаг вверх.

— Какой?

Глеб открыл дверь на третий этаж, но не пошёл в коридор.

— Через служебный переход к библиотеке. Там нет стекла.

— У вас везде служебные переходы?

— В зданиях, где любят прозрачность, обычно много непрозрачных коридоров.

Я хотела сказать что-то колкое. Не успела. Снизу показалась камера телефона. Не лицо. Сначала именно телефон. Чёрный прямоугольник, поднятый вверх, как маленькое оружие. Глеб увидел.

— Можно? — спросил он тихо.

Я поняла не сразу. Он держал в руках свой пиджак. Тот самый, который, видимо, снял где-то по дороге. Не надевал на меня. Не тянулся. Просто ждал ответа. Камера снизу поднималась. Если я скажу нет, он уберёт пиджак. Мы побежим или выйдем как есть. Меня снимут: лицо, испуг, его рядом. Если скажу да, он закроет меня, и фото станет ещё интимнее. Любой выбор — материал. Я кивнула.

Глеб шагнул ближе и поднял пиджак так, чтобы закрыть меня от лестницы, не касаясь головы. Ткань оказалась между мной и чужим объективом. Мир на секунду стал тёмным, пахнул сухим деревом и чистой шерстью.

— Идём, — сказал он.

Мы вышли на третий этаж. Он держал пиджак сбоку, как временную стену. Не обнимал. Не прижимал. Просто закрывал кадр. Но со стороны, я знала, это будет выглядеть иначе. Со стороны всегда всё выглядит удобнее для чужой истории. Снизу кто-то сказал: — Да ладно, он её прячет! И засмеялся. Смех ударил в спину хуже слов. Я сжала зубы и пошла быстрее.

Служебный переход оказался узким коридором без окон, с серыми стенами и запахом краски. Когда дверь закрылась за нами, Глеб опустил пиджак.

— Вы в порядке?

— Если вы ещё раз спросите, я начну отвечать честно.

— Это было бы полезно.

Я посмотрела на него, и он не улыбался. Хорошо: улыбка сейчас превратила бы контроль в почти романтическую заботу.

— Нет, — сказала я. — Не в порядке. Меня называют продажной, пишут на личный номер, ловят на лестнице, а доказательства в телефоне нельзя выложить, потому что тогда ваш отец сделает из меня ваш инструмент. Я не в порядке. Довольны?

— Нет.

Коротко. Без защиты. Мне от этого стало не легче, но злость перестала искать цель в нём и вернулась туда, где ей было место: к системе, которая умела делать из каждого чужую функцию.

— Я могу отрицать, — сказал он.

— Мы уже обсуждали.

— Я могу сказать, что фото неверно интерпретируют.

— И что? Что мы не вместе? Что я просто случайно была на донорский этаж? Что я случайно под вашим пиджаком?

Он замолчал. Вот именно. Иногда правильная пауза лучше объясняет человеку его ошибку, чем мой следующий злой абзац.

— Ложь уже работает, — сказала я. — Если мы сейчас её сломаем, доступ закроется, а я останусь с репутацией, которую всё равно не отмою за день. Значит, пусть работает на нас.

Глеб смотрел внимательно, и я вдруг поняла, что ему правда трудно отделить безопасность от управления. Не невозможно. Трудно.

— Это ваш выбор?

— Не делайте из этого красивый момент.

— Я спрашиваю по договору.

Я выдохнула. Хорошо. Правильно. Бесит. Самое неприятное — когда человек делает ровно то, что ты просила, и всё равно остаётся причиной злости.