Анна Морок – Не выбирай меня (страница 21)

— Я спрашиваю не площадку.

Конечно. Отец всегда спрашивал владельца. Не автора. Не человека. Владельца. Того, за чью шею можно взять историю.

— Пока не знаю, — сказал я.

Это была первая ложь после того, как я увидел ролик. Не полная. Удобная. Я ещё не знал имени. Но уже знал маршрут. Телефон в руке. Бейдж запуска. Время публикации. Камеры холла. Список гостей по медиа-стойке. Мне не понадобился взлом. Иногда власть выглядит не как преступление. Иногда — как слишком много легальных дверей, которые открываются перед твоей фамилией. К концу дня у меня было имя. Кира Павловна Соколова. Факультет коммуникаций. Бюджет. Монтаж. Общежитие. И канал, которому я уже однажды написал. Я должен был тогда всё остановить. Не расследование. Себя.

Я должен был отправить ей честное сообщение: Я дал каналу первую наводку до того, как понял, кто вы. Теперь знаю. Это меняет всё.

Вместо этого я отправил её имя. Потому что хотел, чтобы она пришла на разговор. Потому что понимал: если начать с признания, она уйдёт. Потому что отец уже двигал людей, а у меня не было внешнего свидетеля. Потому что я решил, что успею сказать правду потом. Самая опасная ложь в нашей семье всегда начиналась с "потом". После архивной комнаты, когда Мария позвала нас к отцу, я увидел телефон в Кириной сумке. Фотографии пакета для совета. Нина. Спонсорская метка. Мой неразрешённый комментарий. Кира держала в руках доказательство, которое могло сжечь и меня тоже. И всё равно я хотел, чтобы оно осталось у неё. Это было новым. Не потому, что я внезапно стал хорошим. Я не стал. Я всё ещё считал выходы. Видел камеры. Понимал, где можно поставить корпус, чтобы Мария не увидела экран. Думал, какие слова отец использует, если фотографии выйдут утром. Семейный слив. Наследник мстит. Девушка использована. Канал куплен. У отца была папка для любого варианта. Но рядом со мной шла Кира и несла в сумке список так, будто это был не файл, а чья-то последняя возможность не быть вычеркнутой молча. Я впервые подумал не о том, как провести её дальше. А о том, что будет, если отец сломает её раньше, чем она успеет увидеть всю схему. В зале он улыбнулся ей.

— Надеюсь, вам у нас не скучно, Кира.

Она ответила: — Познавательно. Я почти усмехнулся. Нельзя было. Отец бы заметил. Он и так заметил слишком много. Позже, когда Кира ушла, отец сказал: — Ты привёл мне не девушку. Ты привёл мне проблему.

Мы стояли в маленькой переговорной за залом. За стеклом люди допивали вино и делали фотографии, которые утром будут выглядеть естественно.

— Проблема уже была, — сказал я. — Я просто не позволил ей остаться анонимной ошибкой.

Отец посмотрел на меня так, как смотрел в детстве, когда я выигрывал партию не тем ходом, которому он учил. Без гордости. С раздражением владельца, у которого вещь внезапно показала собственную механику.

— Убери её из центра.

— Нет.

Слово вышло слишком быстро. Отец услышал.

— Тогда сделай так, чтобы центр был ты.

Вот она, семейная логика. Если нельзя убрать человека, надо поставить рядом владельца. Чтобы любой её шаг стал твоим. Любая её правда — твоим сливом. Любая её злость — вашей драмой. Я понял это. И всё равно на следующий день предложил ей сделку, в которой моё имя открывало двери. Потому что других дверей у меня тогда не было. Потому что я был слишком похож на отца в самом опасном месте: верил, что если контролирую маршрут, то контролирую вред. Кира не верила. И правильно делала. В ту ночь я вернулся домой и открыл черновик сообщения.

Первая наводка была от меня.

Написал. Смотрел. Не отправил. Стер. Вместо этого открыл канал. Новый пост ещё не вышел. Комментарии под старым роликом множились. Люди хотели простого: виноватый наследник, смелый анонимный канал, грязный фонд, девочка с телефоном где-то за кадром. Я уже знал, что девочка за кадром не останется. И знал, что когда она узнает правду обо мне, она будет иметь право уйти. Не из расследования. От меня. Я положил телефон экраном вниз. В комнате стало темно. На стекле окна отразилось моё лицо. Тёплое для камер. Спокойное для отца. Достаточно красивое, чтобы люди путали контроль с безопасностью. Кира Соколова не была моей ошибкой.

Моей ошибкой было решить, что я могу привести её к правде по дороге, которую сам не очистил от лжи.

Глава 6. Фотографии

Утром я проснулась знаменитой. Это звучит лучше, чем было на самом деле. Знаменитость обычно предполагает хотя бы выбор фотографий. У меня выбора не было. Меня выбрали за меня: ракурс, свет, подпись, момент, где рука Глеба лежит у меня на спине ровно по договору, но на фото договор не видно. На фото видно другое.

Я и Глеб у медиа-стены ОРЛОВ НЕКСТ. Чёрное платье, его тёмный костюм, расстояние почти правильное и поэтому ещё хуже. Его рука выше талии. Моя голова чуть повернута к нему. На фоне логотип, мягкий свет и люди, которые умеют исчезать из кадра, когда их наличие портит историю.

Подпись в большом кампусном канале была простая: Анонимная борьба со списками закончилась семейный трек?

Ни моего имени. Ни прямого обвинения. Только вопросительный знак. Маленький зонтик. Я лежала на кровати в общаге и смотрела на чужую версию себя, пока телефон вибрировал так, будто хотел уехать с тумбочки. Комментарии были хуже фотографии.

«Так вот почему канал мочит ОРЛОВ НЕКСТ».

«Сначала скандал, потом выход с Орловым. Классика».

«Не по списку или очень даже по списку?»

«Девочка поняла, где настоящий доступ».

«А я ей верила».

«Надеюсь, Нина Лазарева видит, кто за неё якобы борется».

Вот это попало. Не в гордость. Гордость пережила бы. В то место, где у меня с ночи лежали фотографии пакет для совета. Нина в резерве. Спонсорская метка. Комментарий Глеба. Настоящее доказательство в телефоне, которое нельзя просто взять и выложить, потому что тогда Борис сделает из него семейную войну и перепакует список до завтрака. Я открыла папку с фотографиями. Палец завис над кнопкой «поделиться». Это было так легко, что стало страшно.

Один пост. Четыре снимка. Текст: «Пока вы обсуждаете платье, вот список». И всё. Комментарии заткнутся. Или не заткнутся, но хотя бы подавятся. Плечи напряглись, дыхание стало коротким. Потом в голове всплыл голос Глеба: «Если это выйдет сейчас, отец скажет, что я слил внутренний черновик». Следом — Мила: «Чем сильнее доказываешь, тем больше выглядишь виноватой». Решение было мерзким: не публиковать. Пока. Я швырнула телефон на одеяло. Он отскочил и продолжил вибрировать.

— Если ты сейчас не выключишь звук, — сказала Мила из-под одеяла, — я перееду в коридор и буду спать в коробке от принтера.

— Я стала мемом.

— Я знаю. Меня отметили в трёх чатах как «подруга той самой».

Мила села, волосы у неё были как статистика после плохой визуализации: во все стороны и с претензией.

— Ты в порядке?

Я посмотрела на неё и поняла, что Мила уже прочитала не только сообщения, но и моё лицо. Скрывать было поздно.

— Конечно. Моя репутация горит, канал называют купленным, доказательство нельзя выложить, а в комментариях уже обсуждают, сколько стоит феминизм с выходом на донорский этаж.

— То есть нет.

— То есть нет.

Она взяла мой телефон, не спрашивая, и пробежала глазами экран. Чем дальше читала, тем спокойнее становилось её лицо. Это был плохой признак. Мила становилась спокойной, когда хотела кого-нибудь методично уничтожить.

— Не отвечай сейчас, — сказала она.

— Спасибо, капитан очевидность.

— Я серьёзно. Сейчас любой ответ будет выглядеть как оправдание.

— А молчание выглядит как признание.

— Молчание выглядит как пауза.

— Для кого?

— Для тех, кто ещё способен думать.

Я села, подтянула колени к груди и уставилась на чёрный экран ноутбука. В отражении лицо было помятое, злое и совсем не подходило к вчерашней фотографии. Хорошо бы люди видели это фото тоже: автор канала в растянутой футболке, с синяком под глазом от недосыпа и желанием укусить весь интернет. Телефон снова завибрировал. Глеб.

Я видел. Могу дать публичный комментарий, что вы были на мероприятии как мой гостевой, не как канал.

Через секунду: Могу отрицать личную связь. Это снимет часть давления с вас.

Я прочитала вслух. Мила сказала: — Звучит почти прилично.

— Поэтому особенно опасно.

Я набрала: Нет, потом стёрла. Слово было правдой и всё равно слишком маленьким для того, что я пыталась оттолкнуть.

Набрала: Если ты отрицаешь, доступ закрывается. Борис получает ровно то, что хочет: фото было ошибкой, канал истерит, Глеб дистанцировался.

Палец завис над экраном. Ответить Глебу означало снова открыть ему вход в мой день, не ответить — оставить его угадывать.

Я добавила: Я сама выбрала роль. Не забирай у меня последствия.

Отправила. Ответ пришёл не сразу. Эти двадцать секунд были неприятнее, чем хотелось признать. Я не ждала одобрения. Я вообще не должна была ждать от него ничего, кроме доступа и документов. Но всё равно сидела с телефоном в руке и смотрела на чат, как будто от его реакции зависело, не была ли моя храбрость просто очередной глупостью.

Принято.

И следом: Тогда следующий риск: сегодня на кампусе будут ждать вас, не меня.

— Какой заботливый прогноз погоды, — сказала Мила.

Я открыла расписание. Пара в одиннадцать. Потом окно. Потом встреча по проекту, где я должна была показывать черновик монтажа для учебной группы и делать вид, что моё лицо не разлетелось по чатам.