Анна Морок – Не выбирай меня (страница 20)

Справа пометка: спонсорская метка / Ветрова культурная линия

Удар пришёл не от фамилии кандидата. От слова Ветрова. Я подняла глаза.

— Алиса?

— Не обязательно она лично.

— Но линия Ветровых.

— Да.

В голове сразу возникла Алиса у окна: спокойная, красивая, поставленная на место правильной пары. И теперь её фамилия стояла не только рядом с Глебом, но и рядом с заменой в списке. Слишком удобно. Слишком опасно.

— Это делает её врагом? — спросила я.

— Это делает её частью пакета.

— Вы так говорите, будто это мягче.

— Нет. Точнее.

Я сделала фото. Потом ещё одно. На третьей странице были подписи. Не финальные. черновик согласований. Борис Орлов — в ожидании. Партнёрский представитель — согласовано. Глеб Орлов — комментарий не закрыт.

Комментарий Глеба был в отдельном поле: Не убирать Лазареву и Мина без документированного обоснования баллов. Несовпадение с публичной рубрикой будет заметно.

Я прочитала дважды. Не потому что не поняла. Потому что хотела понять, почему мне стало легче. Он действительно спорил. Не красиво. Не героически. В маленьком поле комментария, которое Борис мог стереть одним движением. Но спорил.

— Этого достаточно, чтобы публиковать, — сказала я.

Глеб покачал головой.

— Нет.

— Что значит нет? Здесь список, резерв, спонсорская метка, ваш комментарий, подписи.

— Здесь черновик с моим доступом. Если это выйдет сейчас, отец скажет, что я слил внутренний черновик, потому что проиграл спор. Пакет для совета перепакуют. Нину могут вернуть на бумаге и убрать позже другим способом. Вас объявят инструментом моей семейной войны.

— А если не выйдет?

— У нас есть ночь найти независимый источник.

— У нас?

Он посмотрел на меня. В архивной комнате было тихо, но не безопасно. За дверью могли пройти в любой момент. В моей руке был телефон с фотографиями, которые уже могли разрушить ему доступ. Между нами больше не было места для красивой роли.

— Да, — сказал он. — У нас.

Я хотела возразить. Не потому что он был неправ. Потому что «у нас» звучало слишком просто для людей, которые вчера подписали договор, чтобы не доверять друг другу на словах. Дверь за спиной щёлкнула. Мы оба обернулись. В коридоре послышался голос Марии: — Глеб Борисович? Вы ещё здесь? Глеб быстро закрыл папку. Я не успела убрать телефон.

Он заметил, шагнул ближе и встал так, чтобы закрыть меня от двери корпусом, но не прижал к столу. Пространство оставалось. Выход оставался. Просто если Мария заглянет, она увидит его, не экран. Тело вспомнило ладонь на спине с прошлого кадра. Не сейчас. Не время. Я выключила экран и сунула телефон в сумку.

— Да, — ответил Глеб. — Сверяю рассадку.

Дверь приоткрылась. Мария заглянула внутрь. Её взгляд скользнул по Глебу, по мне, по папкам на столе. На секунду она увидела слишком много. И решила сделать вид, что не увидела.

— Борис Борисович ищет вас.

— Уже иду.

— И Киру тоже.

Вот это было плохо. Я почувствовала, как страх стал холодным и очень ясным. Борис звал не «девушку Глеба». Не «новую переменную». Киру. По имени. Глеб повернул голову ко мне. Вопрос. Можно было отказаться.

Можно было уйти через другой выход, если он есть. Можно было сказать Марии, что мне плохо. Всё это выглядело бы как бегство, но бегство иногда бывает самым честным решением. Я посмотрела на закрытую папку. На сумку, где лежал телефон с фотографиями. На Глеба, который ждал моего решения, хотя время уходило.

— Идём, — сказала я.

Мария отступила. Мы вышли из архивной комнаты. Глеб закрыл дверь. Папки остались внутри. Пакет для совета остался внутри. Но теперь у меня в телефоне были фотографии, а в голове — новая проблема: доказательство было настоящим, но если я использую его неправильно, оно сгорит вместе с единственным человеком, который может провести меня дальше. В коридоре Глеб тихо сказал: — Если Борис спросит, мы сверяли рассадку.

— А если он спросит, почему я?

— Потому что вы теперь рядом со мной.

Фраза была частью роли. Но после архивной комнаты она прозвучала иначе. Рядом — не как украшение. Рядом — как соучастница. Я не знала, лучше это или хуже. В зале Борис стоял у окна с Алисой и мужчиной с серой бородой. Когда мы подошли, разговор оборвался естественно и сразу. Так обрываются разговоры, которые не предназначались для людей без правильной полосы на бейдже. Борис посмотрел сначала на Глеба, потом на меня.

— Надеюсь, вам у нас не скучно, Кира.

Я почувствовала телефон в сумке. Фотографии. Нина в резерве. Спонсорская метка. Комментарий Глеба. Скучно. Нет, скучно точно не было.

— Познавательно, — сказала я.

Алиса едва заметно повернула ко мне голову. Борис улыбнулся.

— Осторожнее с этим словом. Иногда люди видят больше, чем им полезно.

Глеб рядом со мной не двинулся. И я тоже. Потому что, возможно, впервые за эти дни у меня в руках было не чувство, не ракурс и не злость. У меня был список.

Интерлюдия 1. Его версия

У меня тоже был список. Не тот, который Кира Соколова унесла в телефоне из архивной комнаты. Другой. Тише. Опаснее. Список вещей, которые я не сказал ей вовремя. Первым пунктом там стоял канал.

Не по списку.

Я нашёл его за два месяца до запуска ОРЛОВ НЕКСТ, ночью, когда отец прислал мне третью версию публичного письма о прозрачности отбора. В письме были равные возможности, молодые голоса, открытый конкурс и независимая экспертиза.

Все чистые слова, которые в нашей семье сначала произносят для камер, потом кладут в папку, а потом отец решает, кому они принадлежат. На столе лежала внутренняя сводка по заявкам. Я не должен был видеть финальную часть, но мне её всё равно прислали, потому что моя подпись нужна была на публичном письме. Нина Лазарева — 93. Мин Сергей — 91.

Кравцова А. — ниже, но с пометкой ВЕТРОВА-КУЛЬТУРНАЯ-ЛИНИЯ.

Я тогда ещё не знал Арину. Не знал, что её проект реальный. Не знал, что Алиса будет защищать не место рядом со мной, а пространство, которое отец и её отец уже почти договорились превратить в витрину.

Я знал другое: если я подниму вопрос внутри, отец назовёт это "юношеской этикой". Если я выйду наружу сам, это станет историей про наследника, который не поделил власть. А если наружу выйдет кто-то без моей фамилии, системе придётся отвечать не на мой характер. На список.

Я тогда уже читал кампусные каналы — не из любопытства, а из профессиональной привычки смотреть, где горит. Большинство каналов были шумом.

Не по списку отличался тем, что шумел точно.

Короткие посты. Злые. Иногда несправедливые. Но за злостью был глаз монтажёра: автор видел, где человек в кадре становится декорацией чужого решения. Я отправил туда одну наводку. Не документы. Не сканы. Не фамилии, которые нельзя проверить. Текст.

Посмотрите ОРЛОВ НЕКСТ: публичные баллы и будущий шорт-лист не совпадут. Особенно Лазарева Н. и Мин С. Ищите спонсорская правка между балл и пакет для совета.

Я не подписался. Не потому, что был осторожен. Потому что был трусом в дорогой форме. Так было бы честнее сказать. Я хотел, чтобы кто-то другой начал пожар, но чтобы огонь дошёл ровно туда, куда мне нужно. Тогда я ещё не знал, что у огня есть руки, треснувший прозрачный лак на ногтях и злость, которая смотрит прямо, даже когда боится. На запуске ОРЛОВ НЕКСТ я заметил её до телефона. Не как женщину. Сначала — как сбой в картинке.

В толпе были люди, которые хотели попасть в объектив, и люди, которые хотели, чтобы их заметили нужные фамилии. Она не хотела ни того, ни другого. Она смотрела не на меня. На маршруты. Кто проходит без проверки. Кого останавливают у стойки. Где ассистентка меняет бейджи местами.

Где отец улыбается человеку только после того, как видит цвет полосы на его карточке. Такие люди опасны. Они не всегда правы. Но они замечают, где ложь стоит слишком ровно. Потом её толкнули. Телефон полетел вниз. Я поймал его автоматически. Рефлекс.

Так меня учили ловить бокал на приёме, мяч в детстве, лицо на камеру, репутацию семьи, если она вдруг начинала падать. На экране я не успел прочитать текст. Это важно. Не успел. Но успел увидеть монтажную линейку. Кадр коридора. Мой силуэт. Логотип ОРЛОВ НЕКСТ. И ту самую композицию, которая делает из сложной реплики простое обвинение. Я вернул телефон.

Она выхватила его так, будто я держал не устройство, а часть её кожи.

— Осторожнее, — сказал я.

Глупое слово. Удобное. Слово человека, который сам строит опасность, а потом советует другим не порезаться. Она ответила взглядом. Не фразой. Если бы ответила фразой, мне было бы легче. Слова можно разложить. Взгляд пришлось помнить. Через сорок минут ролик вышел. Неполный. Эффективный. Убийственный для утреннего пресс-пакета. Отец посмотрел его один раз. Потом второй. На третьем просмотре выключил звук.

— Кто? — спросил он.

Мария стояла у стены с планшетом. Алиса сидела у окна и делала вид, что это не имеет отношения к её жизни. Я сказал: — Кампусный канал.